Как мы теперь будем? И как буду я? Что дальше на очереди? Превращусь в гигантского кальмара? Научусь метать огненный смерч? Изобрету снадобье в сотню раз забористее опия? А главное – что станет потом?..»
Он успел пожалеть, что закончилось спиртное, и в этот момент с улицы раздался цокот копыт. На набережной показался кэб. Возница не погонял уставшую лошадь, только сидел, нахохлившись
сил нет никаких скорей бы доехать хоть дождь перестал на том спасибо
сидел, нахохлившись, на козлах, обмотав вожжи вокруг запястья. Шторы на окнах коляски были задернуты, но и так было ясно, что внутри никого
весь день впустую сколько наработали столько проели что ж не жрать теперь совсем
что внутри никого нет – если бы кэбмен вез пассажира, то ехал бы по крайней мере вдвое быстрей. Сонно покачивая головой, лошадь протащила кэб мимо дома
ладно хоть Нетти со своими рубашками поспевает пацану-то молоко надо как я худой растет мать корку с сахаром давала молока с утра кружку и пошел весь день бегать
мимо дома и, свернув за угол, исчезла из поля зрения.
Джон оторопело глядел на опустевшую набережную. Самокрутка в его пальцах погасла, догорев до середины.
За спиной тихо вздохнула во сне Джил.
В голове крутилась одна и та же глупая короткая мысль: «Вот, значит, теперь как. Вот, значит, как».
Он постоял с минуту, глядя на расплесканную в ночной реке луну, затем, стараясь не шуметь, оделся, натянул ботинки и вышел.
Ночной город кипел жизнью. Эта жизнь не так бросалась в глаза, как днем, но была гораздо более увлекательной.
Под фонарями прохаживались проститутки без шляпок; чуть поодаль, укрывшись в подворотнях, за ними приглядывали, как говорили в Дуббинге, их «кавалеры». Те девушки, что были подороже, не искали клиентов сами, а с видом, не чуждым некоторой профессиональной гордости, стояли на месте у гостиничных дверей. На дверях висели таблички: «Имеются кровати».
Из подвалов таверн доносился приглушенный лай и выкрики – там травили крыс терьерами. Джон знал, что бродяги, ловившие крыс для таких зрелищ, неплохо зарабатывают. Неудивительно, поскольку мало кто отваживался связываться с матерыми, свирепыми городскими пасюками, а спрос был велик – за один бой тренированная собака успевала задавить несколько сотен штук.
Но шум от крысиной травли не мог сравниться с гвалтом, доносившимся от верхних этажей больших магазинов. Там были устроены театры. Разгоряченные дешевым виски и джином, в который для забористости подливали скипидар, зрители орали, наваливаясь на решетку, заслонявшую маленькую круглую сцену. На сцене пели, танцевали и разыгрывали похабные пьески артисты – не слишком-то искусные, но горластые и, главное, умевшие наладить контакт с публикой. Насмешку они встречали насмешкой, брань – еще пущей бранью, а если в них запускали старым башмаком, могли поймать его на лету и отправить точно по обратному адресу.
Да, представления здесь не отличались изысканностью, как в Ковентской опере, но разве в Ковенте вам разрешат во время увертюры курить трубку или жевать бутерброд с ломтем свинины? Комфорт имеет свою цену, добрые люди. И большинство добрых людей неизменно предпочитали народные формы искусства.
Была еще и другая, тихая ночная жизнь. По отлогим, илистым берегам Линни, там, куда не дотягивались городские набережные, бродили «грязные жаворонки». В липкой тине, обнажавшейся при отливе, можно было найти медные трубки, осколки угля, гвозди, а то и настоящее сокровище – монетку. Сгорбленные нищие прочесывали грязь, складывая мусор в дырявые шляпы, чтобы с наступлением утра продать найденное старьевщику и купить миску картофельной похлебки. Самыми козырными считались те места, куда сливала отходы фабрика Майерса: в разноцветной, едко пахнувшей струе можно было погреть ноги, заледеневшие от многочасового хождения по илу.
Наверху, в полусотне ре над копающимися в грязи бедняками, вершили свою нелегкую работу мальчишки-трубочисты. Фабричные печи гасили только на ночь, у ребят было всего несколько часов, чтобы забраться в узкие жерла труб и соскоблить жирный слой нагара.
И, конечно, тут и там можно было наткнуться на телеги могильщиков, подбиравших по улицам трупы бездомных, пьяниц и собак. Эти также работали в тишине, подобно трубочистам и «грязным жаворонкам». Ни к чему окликать покойников – а ну как кто отзовется?
Джон брел по улицам, засунув руки в карманы и высоко подняв воротник плаща. Поначалу он избегал подходить к тавернам, сторонился театрального шума. Выбрав одинокую шлюху под одиноким фонарем, он затаился неподалеку и добрые четверть часа подслушивал ее мысли. Узнал, что ее зовут Трейли, что она больна стыдной болезнью и боится заразить своего парня, потому что парень в таком случае ее бросит. Потом уловил еще чьи-то мысли: о скачках, тупицах в парламенте и начавшемся третьего дня странном зуде в паху. Тут же явился из ближнего переулка тот, кто все это думал, – сутенер незадачливой Трейли (и по совместительству как раз ее парень).