Было далеко за полночь, луна катилась к горизонту и лила молочный свет на речную илистую отмель. По отмели бродили «грязные жаворонки». Их мысли звучали глухо, а эмоции наводили тоску. Тем больше был стимул от них заслоняться. Еще в театре Джон, ошеломленный бьющими со всех сторон потоками, попытался инстинктивно спрятаться, перестать слышать то, что пело, кричало, ревело и колотило в самую голову. У него получилось – почти, не до конца, но достаточно для того, чтобы не свалиться, оглушенному, посреди веселящейся толпы. Сейчас он оттачивал это мастерство, то позволяя скорбным мыслям нищих проникать себе в голову, то приглушая их до предела слышимости.
Поначалу было нелегко, но уже через час – как раз подошла к концу бутылка – он научился перекрывать свое новое восприятие так же, как затыкал уши, если оказывался рядом с шумным, стучащим заводским станком. К тому времени, когда луна закатилась за крыши мануфактур, Джон вовсе отключил мысленный слух и просто смотрел на «жаворонков», копавшихся в тине. Их тела окутывало сияние – розовое, багряное, иногда синее. Репейник еще в театре заметил, что окружающие люди излучают слабые, зыбкие ореолы, но решил, что ему показалось. Теперь же, в полной темноте, он видел их сияние во всей красе. Наверное, от этого тоже можно было закрыться, вернув себе обычное восприятие обычного человека. Но зрелище было обворожительно прекрасным. Джон смотрел на нищих как на цветы, как на звезды и думал, что любой из них даже не представляет, какой от него исходит чудесный свет.
Когда небо на востоке побледнело, Джон встал, уронил бутылку, выгреб из кармана мелочь, бросил ее оставшимся на берегу «жаворонкам» и пошел домой.
Идти пришлось долго. Ежась от утреннего промозглого ветерка, он переходил безлюдные проспекты, нырял в тесные переулки, топал по гулкой пустынной брусчатке площадей. Набережная встретила его густым слоящимся туманом, запахом гнили и ржавчины, ила и мокрого камня – запахом, который всегда означал, что рядом его жилье.
Джон, с усилием поднимая колени, преодолел знакомые лестничные пролеты. Долго возился с замком.
Открыв дверь, он тут же попал в объятия Джил – верно, стерегла в прихожей.
– Ты где был? – выдохнула она Джону прямо в ухо.
– Гулял, – прокряхтел Репейник. Русалка сжимала его шею со всей силой злости и облегчения, совершенно не контролируя захват. Так мог бы обниматься матерый грузчик-докер. Сердце у нее в груди стучало, как резиновый молоток. Джон вытерпел с полминуты, затем деликатно освободился.
– Гулял он, – сорванным шепотом закричала Джил. – Я проснулась – кровать пустая. А ты вон какой весь вечер был. И пропал. Боги знает что успела передумать. Твою-то мать, Джонни.
Она вся была одета тонким мерцающим свечением очень красивого сиреневого оттенка. Джон залюбовался.
– Да будет тебе, – проговорил он, стягивая плащ, – что бы со мной сделалось… Чайник поставишь?
– Поставлю, – буркнула она, отступая в кухню. – По лбу тебе чайником бы этим.
– Ну, прости, – сказал Джон мирно. – Не подумал.
Он ввалился в спальню и грузно осел на стул подле разобранной кровати. Перевел дух, выдохнув, словно паровая машина, стравливающая давление. «Да, что-то я увлекся, кажется. Нехорошо вышло. Хотя, вообще-то, все так необычно, что не разобрать уже, хорошо это или плохо. Думается, мало кто из людей такое испытывал. Может, и вовсе никто. Я первый».
Джил принесла чашку, брякнула на подоконник. Надутая, уселась на кровать. Сиреневое свечение поблекло, налилось багрянцем. Джон взял чашку, отпил, обжегся. Поставил, не глядя, вниз.
– Джил, – попросил он. – Дай мне руку. Обе руки.
Она сверкнула глазами, негодующе фыркнула, но протянула ладони. Джон обхватил тонкие пальцы и, прикрыв глаза, сосредоточился, вызывая к жизни картинку в голове.
Серый песок. Темнота. Одиночество. Рассветный бриз как обещание скорого утра. Взрыв внутри головы. Прекрасные сложные фигуры…
– А-а-ах, – вздохнула Джил. Он посмотрел на нее. Русалка, закусив губу, легонько покачивала головой.
– Джил? – позвал Репейник. Та заулыбалась.
– Давай-давай… Да…
Джон крепче взял ее за руки, бросил взгляд на равнодушно тикавшие часы и продолжал думать о Разрыве и о том, что тогда произошло.
Древний многоголосый шепот. Чувство единения, знание, что он больше не одинок. Что никогда не будет одиноким. Сложные, волшебные механизмы вокруг него, внутри него. Вместе с ним. И первые лучи солнца, обжигающего, нездешнего, приносящего смерть и все же прекрасного.