– Парцелы, – подсказал он. Джил отмахнулась.
– Пусть так. Неважно. Главное – можешь брать силу. И отдавать… ну, как боги отдавали. Кристалл, Джон. Ты ж его зарядил. Значит, сумеешь зарядить вообще что угодно.
Она посмотрела ему в глаза.
– Ты – бог, Джонни, – сказала она и усмехнулась. – Ты стал богом. Кровь белая… Куда уж больше-то измениться.
Репейник потянулся через стол и накрыл ладонью ее руку, узкую, с обгрызенными неровными ногтями.
– Плевать, – сказал он. – Я и раньше был не такой, как все. Стал немного… ну, сильнее. Это вообще ни хрена не значит.
Джил закусила губу.
– Это до хрена всего значит. У тебя скоро жизнь будет совсем другая.
– Ты о чем? – напряженно спросил Джон, хотя уже понял – о чем.
Джил вдохнула, задержала на секунду дыхание и выпустила воздух.
– Дашь людям блаженство. Энергию. Возродишь страну. Вернешь всю магию, какая была. Чтобы машины, как раньше, все…
Джон покачал головой.
– Это мы уже проходили. С Хонной. Дадут по мне пушечный залп, и конец всей истории.
– Не сравнивай, – перебила Джил. – Хонна был старый. Ничего не умел. Только щупальца отращивать. И про валинар знал. А ты… Да ты ж по-настоящему волшебные штуки делаешь. В головы людям залезаешь. Мертвого сумел оживить. И тогда, в тюрьме. Это же ты их тогда, верно?
– Верно, – нехотя признался Джон. – Само вышло.
– И это лишь начало! – Джил стиснула его пальцы обеими руками. – У нас с рыжим только силы взял. А уже вон сколько можешь! Ты скоро…
Она вдруг осеклась и отвернулась. Шмыгнула носом. Джон изо всех сил сжал зубы.
– Я тебя не брошу, – сказал он. – Никогда.
Джил дернула головой и сердито вытерла щеки.
– О людях подумай, – сказала она неровным, севшим голосом. – Глянь, как живут. Ты им всем помочь должен. Во… Возглавить.
Джон встал, обошел стол и неловко обнял ее, сидящую. Погладил по волосам. Джил прижалась лицом к его рубашке. За окном темнело, река была черной и блестящей.
– Ничего я не должен, – сказал он сквозь зубы. – Не хочу их возглавлять. Не дождутся – ни энергии, ни блаженства, ни хрена. Знаю я их повадки, они все сумеют повернуть так, чтобы я крайним остался. А ты мне дороже всех их, вместе взятых, и пошли они все на хрен.
Джил покачала головой.
– Это неправильно, Джонни. Нам с тобой было хорошо. Вдвоем. Против белого света. И тебе хочется, чтобы так и дальше. Но дальше так не будет. Я чувствую.
Она поднялась, подошла к раковине и плеснула на лицо холодной водой. Джон опять достал портсигар, сунул в зубы курево. Джил встала рядом, приглаживая волосы. В кухне сгущалась вечерняя синева, и было как-то по-особенному тихо, как бывает в самом начале Беалтайна, в пору, когда только-только восходит над домами луна.
– Помнится, Иматега говорил, дескать, богами двигала жажда власти, – вполголоса сказал Джон. – Я вот ничего такого не ощущаю. Только сильнее хочется, знаешь, на какой-нибудь необитаемый остров. Чтобы вообще ни души вокруг. Только мы.
Джил вздохнула и стала расплетать косу.
– Может, со временем проявится. Жажда эта. Годков через пятьсот.
Джон пригляделся. Джил улыбалась – едва-едва, самыми уголками губ, но определенно улыбалась. Аура ее была бледно-голубого цвета.
– Ты подумай, – сказала она, расчесывая волосы пятерней, – все эти машины… Все раритеты. Лежат, ржавеют. А ты – раз! И все заработало. Тебе ведь храмы ставить будут.
Джон хмуро кивнул. Кончик самокрутки разгорелся от затяжки.
– А в храмах алтари, чтобы я из народа силы сосал.
– Да и хрен бы с ним. Главное – сытые все будут.
Кислый табачный дым ел глаза. Джон пошире открыл форточку.
– Я вот чего думаю, – сказал он негромко. – Хальдер-покойница, конечно, молодец была. Университеты, промышленность, технологии. Армия, опять же. Да вот только ее помнят не за это, а за то, что она развязала гребаную войну за власть. Знаешь почему?
– Потому что помнят все плохое? – Лицо Джил светилось в сумраке голубоватым сиянием. Джон задумчиво сбил пепел в форточку.
– Потому что не за что больше помнить. В университетах теперь ничего путного не изобретают. Технологии накрылись. Армию перебил Ведлет. Не осталось ничего.
– Чему оставаться-то?
– Не знаю, – сказал Джон устало. Он вдруг почувствовал, что силы, взятые у Джил и О’Беннета, подошли к концу, а своих сил у него вовсе не было. – Не имею понятия. Но вот, понимаешь, хотелось бы чего-то. Она ведь была как родитель для всех людей. Ну, в Энландрии. Родитель – он любит своих ребят. Не только на работе вкалывает, чтобы у них было чего пожрать и где ночь провести. Родители…
Он замолк, вспоминая отца. Любил ли отец Джона? Пожалуй, любил. Порол, конечно, по поводу и без. И особых нежностей не было никогда. А мать? «Руки мои – крылья, глаза мои – стрелы. Век тебе меня любить, век меня не забыть»… Книги и платье с красными пуговицами, и как она будила по утрам, и голос, голос…