– Ты себя в зеркало видел? – напомнила русалка. – Весь был из огня. Аж смотреть больно. Если это не божественный облик, то прямо и не знаю, чего еще ждать.
Было темно и тепло, и песок на этот раз оказался по-настоящему мягким. Они расстелили на песке одежду. Джил вся светилась золотым светом. А потом, когда она поделилась с ним силами, засиял и сам Джон – ярко, по-своему.
Они уснули – крепко, сладко, прямо под открытым небом.
И спали без сновидений.
Долгую, долгую ночь.
Репейник проснулся первым. Было еще темно, только на востоке наливался прозрачно-зеленым светом близкий восход да бледнела ущербная по нижнему краю луна. Угли костра почти прогорели, рядом спала Джил. Джон подбросил в костер плавника, разворошил огонь. Укрыл русалку своим плащом.
Спать больше не хотелось, в жилах кипела энергия. Руки, босые ноги, лицо – все тело источало ровный белый свет, который позволял идти в темноте, не боясь споткнуться. Джон спустился к полосе прибоя, тронул ступней неторопливую волну.
Было по-прежнему хорошо.
Но в глубине души понемногу росло томительное беспокойство.
Они очутились вдвоем на острове посреди океана. Крошечный кусок суши, видимо, был готов снабжать их всем необходимым, начиная от воды и заканчивая куревом. Джон не удивился бы, если бы здесь обнаружилось какое-нибудь пригодное для жизни укрытие. Это было идеальное место, о котором он втайне мечтал всю жизнь, считая мечту несбыточной. Наверное, в ту поганую минуту на крыше новообретенная сила Джона перенесла их сюда именно оттого, что за долгие годы мечтаний он успел навоображать себе остров во всех сказочных подробностях. Подумать только: пресная вода среди моря! Кому расскажешь – не поверят.
И уж точно здесь их не найдет Министерство с его детекторами: нет здесь ни Министерства, ни детекторов.
Есть только он и Джил. Навсегда.
И что дальше?
Возможности Джона будут расти. Еще несколько дней назад он боялся лишний раз притронуться к другому человеку, чтобы не заработать несколько часов мигрени, а сейчас умеет ходить между мирами. Что же делать с такой силой? Назад дороги нет, в Энландрии ждут охотники с сетями. А еще, если верить Питтену Мэллори, найдутся фанатики, которые захотят посадить его на трон.
Если Джон вернется и заявит о себе, начнется война. Сначала Энландрия, а потом и все человечество разделится на два лагеря, правительства поднимут по тревоге военных, кровь польется рекой, и больше всего крови окажется на руках Джона. Мир снова превратится в пепелище, а те, кто уцелеют, станут жить, как жили их предки тысячи лет до этого: в добровольном рабстве под божественным началом.
И это еще лучший исход, потому что в худшем случае Джон погибнет, и все жертвы окажутся напрасными.
«Пусть все остается как есть», – подумал он. Стояла тишина, луна глядела с бледнеющего неба, ничто не мешало размышлять и вспоминать. И Джон вспоминал: «грязных жаворонков» на берегу реки, арестантов в Маршалтоне, ребенка, подбирающего с земли гнилой капустный лист, заплаканную нинчунку в опиумной норе. Они все заслуживали лучшего, заслуживали еды, тепла, свободы. Счастья. А он мог принести им только войну.
Да, пусть уж все остается как есть.
Что же дальше? Всю жизнь сидеть на песочке, кушать рыбу и любиться с Джил?
Всю жизнь…
Он стиснул зубы, разжал и снова стиснул. Боги живут очень долго. Пять тысяч лет, даже больше, если их не убить. И они крайне медленно стареют. Хонна одряхлел, ослеп, но пережил две цивилизации, и – как знать – пережил бы третью, если бы не ловкий сыщик, отрезавший ему руку. А Джил? Ее отец, Роб Корден, говорил, что прежняя русалка протянула не дольше обычного человека. Как быть с этим?.. Джон представил: солнечное утро на маленьком острове, в кустах поют птицы, журчит ручеек. Из пещеры выходит Джон, одетый в лохмотья, но широкоплечий и поджарый от дикарской жизни. А следом ковыляет сгорбленная поседевшая старуха… Он помотал головой, отгоняя наваждение.
«Вот тебе и божественный дар, – с тоской подумал он. – Хонна, сволочь, что же ты наделал? Теперь я, в точности как О’Беннет, обречен на одиночество. Гэлтах после сеанса у Морли видел повсюду одних подонков и не мог находиться рядом с ними из-за омерзения. И я, даже если вернусь в Энландрию – ну, когда-нибудь, лет через семьдесят, когда Джил… Проклятье, дерьмо, не думать об этом, не думать…
Да чего там не думать. Это ведь неизбежно. Когда я похороню ее, то, наверное, терять будет уже нечего. И я вернусь. К этим маленьким несчастным созданиям, проживающим свои короткие жизни в безнадежной борьбе с голодом, страстями и старостью. Только не будет никого, кто бы избавил меня от проклятия, как О’Беннета, и я останусь тем, кем готов стать уже сейчас: самым одиноким существом в мире. И мне, наверное, плевать будет на кровь, на людские жизни и вообще на все на свете.