Ни чужих мыслей.
Ни чувств.
Ни боли.
«Быть того не может, – подумал Джон. – Ни один человек… Быть того не может».
– Сколько будет два и еще два? – спросил он быстро.
Джил широко раскрыла глаза.
– Четыре, – сказала она и прибавила с легкой обидой: – Ты не гляди, что я деревенская, я в школу ходила… – она помедлила, – до того, как…
Она замолчала и убрала руку. Солнце поднялось высоко и жарило вовсю, птицы в кустах шумно делили территорию, в реке неподалеку плескалась рыба, совершенно не смущаясь близким присутствием двух разумных существ.
Репейник встал, снял куртку и протянул ее Джил.
– Вылазь, – сказал он. – Сейчас это накинешь, а в городе купим что-нибудь по размеру.
Конец первой истории
История вторая. Сомниум
1
– Стой, где стоишь. И руки покажи.
Джон медленно поднял ладони. Голос доносился из маленькой кабинки в углу. Здесь, в здании старой фабрики, было полно таких кабинок – крошечных закутков, выгороженных листовым железом, призванных защитить укрывшегося внутри рабочего от брызжущих химикатов, летящих искр или еще какой-нибудь производственной дряни. Кабинка была ветхой, как и все вокруг. На уровне пояса в ржавых железных листах было проделано окошко размером с ладонь.
Из окошка на Репейника глядел ствол ружья.
– Пушку на пол. На пол, живей! Дулом к себе!
Джон вытянул револьвер из кобуры и, присев, осторожно положил на грязный решетчатый пол. В отверстия решетки была видна рябая от ветра речная вода – далеко внизу. Заброшенная фабрика стояла на берегу Линни, один из корпусов вдавался в реку и нависал над водой, опираясь на покосившиеся замшелые сваи. Сюда-то и велено было прийти Джону.
– Руки за голову и подходи. Только не быстро. Скажу, когда хватит. Пошел, сука-вошь!
Репейник сделал несколько шагов, не отрывая взгляда от ружья. Ноги хрустели по ржавчине, под далеким потолком ворковали голуби. Пахло гнилью, птичьим пометом, и наносил временами сквозняк какую-то слабую, но удивительно мерзкую вонь, будто где-то рядом лежала груда удобрений. Глупо было идти сюда, и вдвойне глупо – одному. Но другого выхода не оставалось. «Старый завод што в пригароде близ Тартейна. В шесть часов. Прихади без никого. ПС Я все про тебя Знаю». Записка ждала его под дверью.
– Стоять! Теперь поговорим.
Джон остановился.
– Руки можно опустить? – спросил он, не повышая голоса.
Из кабинки донесся смешок – высокий, сиплый.
– Можно. Можешь хоть в жопу себе засунуть. Но учти: вся эта решетка под тобой – сбросовый люк. Сюда раньше дерьмо всякое свозили со всего завода. Отходы, сука-вошь, производства. (Джон опустил руки). Раз в неделю внизу становилась баржа. Люк открывался, отходы – в баржу. Быстро и легко. Чтобы люк открыть, надо рычаг потянуть. А рычаг у меня здесь, в будке. До сих пор работает. Дерну – враз искупаешься. – Голос в кабинке заржал.
– Откуда ты все это знаешь? – спросил Джон спокойно. – Работал здесь?
В кабинке глухо выругались. Ствол ружья нервно мотнулся.
– Хватит языком чесать, – сказал со злостью голос. – Слушай сюда, сука-вошь. Я в курсе, кто ты есть. Будешь мне платить, или об этом узнают у тебя на службе. Понял?
– Понял, – кивнул Джон. – И кто я есть?
– Ублюдок ты. Погаными чарами порченый. Мамка тебя в порченом брюхе носила. И ублюдка выносила. Дитя войны, сука-вошь. Все верно или я где ошибся?
Джон стиснул зубы.
– Не ошибся, – сказал он. – И что?
– Да ничего, – ответил голос с деланым равнодушием. – Поговорили, расходимся. Ты – по своим делам, я – по своим. Мне на почту надо, письмо отправить. Парламентский проспект, девяносто четыре, Бену Донахью лично в руки. Дорогой господин Донахью, сука-вошь! Точно знаю, что в вашей Гильдии завелся поганый ублюдок, звать его Джонован Репейник. Читает мысли с помощью своего ублюдочного нюха. Делайте с ним чего хотите, мое дело – сказать правду. Со всяким уважением, подписи нет.
Джон молчал. В десятке ре внизу плескала вода. Голуби под крышей заходились от страсти.
– Ну, так как? – спросил голос деловито. – Че решил? Да, забыл самое главное-то. Ты, поди, уже мечтаешь меня грохнуть. Так не мечтай особо. Я ж письмо в трех екзеплярах написал. Один екзепляр всегда с собой ношу, другой – дома лежит. А третий – у человечка верного. Ежели со мной чего стрясется, тот человечек мигом письмо куда надо направит. Смекаешь?