Ужин подали прямо в кабинет. Староста оказался радушным хозяином: увидев на пороге Джона, захлопотал, провел гостя в дом, крикнул обслугу. Толстая служанка, переваливаясь, как медведица, собрала на стол: суп, жаркое, какие-то диковинные пирожки, здоровенная бутылка.
Теперь сытый и немного захмелевший Репейник сидел за столом, откинувшись на спинку кресла, и слушал. В руке Джон держал стакан с самогоном.
– Местные вас будут ненавидеть, – сказал староста. – Местные почему-то не хотят ее трогать.
Староста Гатс был высоким и худым мужчиной лет пятидесяти. Длинные усы его, похожие на моржовые клыки, тронула седина.
– От нее одни беды, – говорил Гатс, изучая дно своего стакана. – Калечит людей, дерет скотину. Ночью никто не ходит на реку. Днем – пожалуйста, днем она прячется. А ночь – ее время.
Он оказался на редкость сговорчивым, этот усатый дядька. Как только они покончили с супом и принялись за жаркое, Гатс стал рассказывать Джону о деле. Не спеша, подробно, без лишних эмоций. Мигрень шла на убыль, Джону всегда помогало спиртное. Староста говорил, Джон слушал.
– Русалка, – говорил Гатс. – Проклятая русалка, молодая, злющая и на редкость умная. Обычно мутаморфы все придурковатые, как жрать захотят – так и лезут к людям. При этом не разбирают, на кого напали – на ребенка, на бабу или на мужика с обрезом, – прут напролом, пока заряд картечи в брюхо не схватят… А наша монстра – не из таких, нет. Осторожная, стерва. Живет в реке, видели, как ныряла с берега в воду. Пару раз и мне на нее взглянуть довелось. Долговязая, ростом почти с меня. Волосы черные. Бегает вдвое быстрее любого из деревенских. Клыкастая. Овец режет влегкую, сверху прыгает, обхватывает руками, зубами до горла дотягивается и раздирает. Приходит в деревню раз в два-три месяца. Всегда ночью. Забирает скотину мелкую, несколько раз людей недосчитались. Хотя обычно с людьми не связывается. Если кто встретится на пути – она что-то такое делает, что человека парализует. Вот Клаут – как ее увидел, так и лежал бревном до утра. Да… Так-то похожа на обычную девку. Фигурка… в общем, все при ней. Знаете, как в сказках говорится, что русалки, мол, молодых парней чарами к себе завлекают? Так вот, этой никаких чар не надо, любой парень за ней пойдет. Особенно если в потемках. И если она рот зубастый раскрывать не будет.
Репейник несколько раз медленно кивнул. Отпил из стакана. Крякнул и почесал щетину на шее.
– Я одного в толк не возьму, – сказал он. – Вы ее видели. Знаете ее повадки. Она куролесит в вашей деревне, если поймаете – выйдет, пожалуй, награда от губернатора. Да и местные спасибо скажут. Зачем я вам сдался в этом деле?
Староста открыл было рот, но Репейник деликатно поднял руку.
– Я ведь не убивец, – сказал он. – Я сыщик, знаете ли. Ну, может, слыхали, Гильдия Сыщиков – что-то вроде полицейских на вольных хлебах. По части, гм… сложных проблем.
Староста кивнул.
– Еду, куда начальство направит, – продолжал Репейник, – распутываю то, что не может распутать местная полиция. Здесь, гляжу, все уже распутано, осталось только выследить русалку да пристрелить. С этим и сами справитесь. У вас шериф есть, стражники вон – лбы здоровенные… Не понимаю, зачем нужен именно я.
Булькнула вода в батарее. Часы угрожающе захрипели, но бить не стали – передумали.
– Положение очень сложное, – сказал староста, помолчав. – Давайте-ка налью еще на два пальца и расскажу подробно. Идет?
Репейник пожал плечами и подставил стакан.
Плеснулся самогон, золотистый и пахучий; колыхнулись травяные стебли на дне бутылки. Гатс налил Репейнику, налил себе и посмотрел сквозь стакан на подсвечник. После гибели богов магические источники энергии оказались истощены, и яркие светильники, когда-то наполненные «светом божественным», теперь валялись на свалках, покрывались пылью на чердаках или попросту бесполезно висели под потолками, как украшения, которые забыли снять после шумного праздника. Им на смену пришли керосинки и свечи – так же, как паровозы и дирижабли заняли место изящных мобилей на магической тяге.
– Дело тут вот в чем, – сказал Гатс. – Местные почему-то наотрез отказываются убивать монстру. Она для них – вроде божества, понимаете? Верят, что, пока жива русалка, в реке не переведется рыба. А если с русалкой что-то случится, рыба пропадет. Такой вот бред. Я вам запросто все рассказываю, а сам это из них чуть не силой выуживал. Не хотели признаваться. Только глаза прятали да бубнили: нельзя, мол, да нельзя. Беда будет. А чтоб ее поймать, нужно всего-то стать цепью, поставить бредень и прочесать реку. Как попадется – застрелить. И дело с концом. Так нет же, и слышать о том не хотят. «Рыба пропадет, рыба». Пробовал с шерифом поговорить – шериф с ними заодно. Он ведь местный, здесь родился. Эх… – Староста залпом проглотил самогон, потянулся к бутылке, налил еще.