Первый раз в жизни Найвел с изумлением обнаружил, что может быть не одинок. Более того: что может быть при этом счастлив. Раньше окружающие люди – за исключением отца с матерью – представлялись ему единой толпой, отдельные представители которой оказывались докучливее прочих (как учителя в школе) или полезней (как дядя Питтен). После смерти родителей Найвел и думать не мог о том, что кто-то из этой толпы станет ему близок. Встретив Ширли, он испытал то же, что испытал бы потерпевший кораблекрушение, обнаружив на необитаемом острове товарища по несчастью.
Она тоже недавно потеряла родителей, она тоже с головой уходила в науку – может, правда, ныряла не так глубоко, как Найвел. Самое главное – Ширли была с ним и ничего не требовала взамен. Она слушала все, что бы он ни говорил, кивая, глядя широко распахнутыми глазами. Приносила бутерброды, если он, заработавшись, пропускал ленч. Ждала после службы, не попрекая опозданиями. Утешала, если срывался очередной опыт. Ездила с ним на вылазки к башням, топала по бездорожью, карабкалась по хрустальным развалинам. И вот, когда Найвел уже готов был сделать ей предложение, обо всем узнал Питтен. И поставил перед выбором: или женитьба на Ширли, или работа в Научтехе.
Найвел так и не успел продумать все последствия дядиного ультиматума. Расстроенный, сбитый с толку, он решил съездить за город, навестить одно из своих любимых мест: разрушенный мост через Элбнуад, горную быструю речку близ Шерфилда. В последний момент пригласил Ширли, решив все ей рассказать, – вдвоем любая тягота кажется легче. Долго ехали на поезде, потом шли по заброшенной дороге к мосту. В Шерфилде при Хальдер добывали какое-то важное сырье, после войны производство свернули, заводы пришли в запустение, а мост над рекой – огромный, вантовый – остался, хоть и был изрядно побит бомбежками.
В ветреную погоду тяжелые струны вантов гудели на разные лады, образуя сложный, драматичный аккорд. Когда Ширли ступила на ржавые плиты моста и прислушалась, то пришла от звуков в восторг. Найвел решил подождать с печальными новостями и устроил небольшую лекцию. Описывал старый Шерфилд, довоенные времена, о которых читал в архиве. Увлекся, махал руками, показывал башню, что стояла неподалеку. Ветер между тем усилился – хлестал по лицу, раскачивал ванты. Ширли, прячась от ураганных порывов, отошла в сторону, наступила на ржавую балку. Та подломилась, и Ширли упала с моста в воду. С высоты тридцати ре.
Найвел хотел броситься следом, но удержался, сбежал вниз, поплыл, вытащил. Ширли была уже мертва: падая, ударилась о воду, потеряла сознание и захлебнулась. Найвел долго пытался вернуть невесту к жизни, делал искусственное дыхание, укладывал животом себе на колено, нажимал на спину. Бесполезно. Он еще пару часов просидел над телом, а затем понял, что надо делать, и поехал в Дуббинг.
Дальше все было так, как описал Питтен, – взлом БХР, кража пятьсот шестнадцатого, бегство. Мэллори-старший ошибся только в одном: Найвел похитил ключи от Хранилища не за ленчем. Он вернулся в Дуббинг к закрытию Министерства. Прошел через главный вход. Прокрался к дядиному кабинету. Дождался, пока тот выйдет в сортир, – двигался Питтен медленно, времени хватило, чтобы войти в кабинет, увидеть объемистый пиджак на спинке кресла, обшарить и выхватить ключи из кармана. Потом Найвел прятался в чулане, дожидаясь закрытия. Когда все ушли, спустился в Хранилище: старичок Гудлав тоже ушел вместе со всеми, и оставалось лишь отомкнуть дверь ключами Питтена.
Взяв шкатулку, Найвел хотел бежать, но на ночь двери Министерства запирались, и пришлось бы объясняться с охраной у входа: кто таков, почему так поздно, не шпион ли… Решил сидеть до утра. Когда пробило семь и клерки стали штурмовать проходную, Найвел смешался с толпой и выскользнул наружу. Ему надо еще было заглянуть домой – сжечь свои заметки по башням. Любой, кому заметки попались бы на глаза, в два счета понял бы, где искать Найвела.
– Разве ты раньше никогда не задерживался допоздна? – спросил Джон. – Не думал, что выйти из Министерства ночью – такая проблема.
Найвел дернул плечом.
– Задерживался, – проронил он. – Только на всю ночь.
Он сидел, привалившись боком к стене каюты, и почти не двигался, только убирал иногда со лба волосы – машинальным, докучливым жестом.