– Нечисто здесь, – сказал он, – нюхом чую. Деревенские – народ грубый, им не до сказок. Чтобы какую-то ублюдочную девку из-за дурного поверья не трогали? Не думаю. А думаю я другое. Есть в селе одна семейка, Гриднеры. Такие сволочи, хуже чирья на заднице. Каждый Гриднер – на свой лад засранец. Младший, Сэмиэм, – здоровый бугай, драчун. Если началась драка в кабаке, то без младшего Гриднера дело не обошлось. И такой подлый: все мужики дерутся как дерутся – ну, фингал кому поставят или зуб выбьют, – а этот норовит ухо отгрызть, рот разорвать, глаз выдавить. До смерти не бьет, нет. А вот покалечить кого – всегда готов. Самое гнусное, что на него никто сроду не жаловался. Слышно, бывало, крик в кабаке, прибегут разнимать – а там все уже кончилось, и виноватых не найти. Только на полу кто-нибудь валяется и челюсть набок свернута. Кто его так, спрашиваю? Молчат. Не было ни разу случая, чтобы кто-то на Сэма Гриднера сказал. А самого Сэма и след простыл.
Староста отпил из стакана, сморщился, выдохнул и продолжал:
– Все потому, что старший Гриднер, Майрон его имя, – глава рыбацкой общины. Сети новые купить? Только если папаша Гриднер разрешит. Бот с паровым мотором? Папаша Майрон не одобряет, потому – не будем. У Дэвиса сын подрос, берем в дело? Берем, Гриднер сказал: хоть толку от него и мало, но пусть делу поучится пацан. Старый Дотерс пьяный в воду полез, утонул, вдове помочь надо, по сколько скидываемся? Ни по сколько, папаша Майрон не велел, сказал, мол, не хрен за пьяницу выходить было, сама виновата, пусть теперь и выкручивается…
Репейник хмыкнул:
– Прямо как гильдейский шеф.
– То-то и оно! – с жаром сказал Гатс. – Только ведь деревенская община – не чета городской гильдии. Шеф вертит как хочет рабочими, да и мастерами, потому что владеет всем, что ни есть в цеху. Машины, сырье, уголь, даже вода в котлах – все его! Вот и решает, кого наградить, кого наказать, за кого заступиться или, наоборот, кого выпороть прилюдно. Ну, он в своем праве, это и в законе прописано. А Гриднер – такой же рыбак, как и остальные деревенские, разве что чуть побогаче их. В толк не возьму, отчего все так его боятся. Даже шериф не трогает Гриднеров.
Репейник поболтал остатки в стакане.
– Я понял, – сказал он. – Вы думаете, Гриднер не разрешает деревенским убить русалку. И хотите знать почему. Так?
Староста закряхтел.
– Вообще, я в любом случае изведу эту погань, – пообещал он. – На той неделе разослал письма окрестным егерям. Но, во-первых, они столько берут, что я без штанов останусь. А, во-вторых, меньше чем втроем идти не хотят. И тут как раз вы подвернулись. Сыщик. Очень прекрасно, потому что для меня важно не только прикончить монстру, но еще – понять, отчего все за нее заступаются.
Джон поднял брови.
– Боитесь их?
Староста сгорбился и кивнул.
– И правильно делаете, – заключил Репейник. – И не станете ее убивать, пока деревенские против. А убить ее вам ой как надо. Потому что хищная дрянь в поднадзорной деревне – это, как ни крути, пятно на всю карьеру. Вас ведь не местные выбирали?
Староста махнул рукой.
– Какое там… Назначили из метрополии. Вот… уже пятый месяц сижу в провинции. А что, так заметно?
Джон пожал плечами.
– Мне – заметно.
Они выпили.
– Вы ведь и сами того… нездешний, верно? – с хитрецой спросил Гатс. – Репейник – очень уж редкая для наших мест фамилия.
– В точку, – ответил Джон. – Фамилия от матери досталась. У меня мать родилась на Материке, под владычеством Ведлета. Там до сих пор принято брать материнскую фамилию. Меня даже не Джонован зовут, я, вообще-то, Ивван.
– У вас мать была из Твердыни Ведлета? Как же вы здесь очутились? – поднял брови староста.
– Известно как, – поморщился Джон. – Война, эмиграция… В общем, отец у меня местный, на свет я появился здесь, в Энландрии. А теперь и бога такого нет – Ведлета.
– Да-а, – глубокомысленно произнес Гатс. – Ну, за мир!
– За мир, – согласился Джон.
Они выпили еще. Помолчали.
– А больше всего, – сказал вдруг негромко Репейник, – вам хочется, чтобы приезжий сыщик пристрелил вашу «монстру». Сам. По-тихому. И так же по-тихому уехал. Верно?
Староста молчал, грызя ус. Джон усмехнулся. Читать мысли легко. Но еще легче – угадывать.
– И тогда вас, разумеется, простят, – сказал он. – Позлятся, поворчат, конечно. Но вы их сможете убедить, что и не думали убивать девчонку. Что я превысил полномочия, ослушался ваших указаний – в общем, сорвался. И вас простят. Народ в деревнях крутой, но отходчивый…