Освободившись, барменша вернулась к Джону, вынула гравюры из-под стойки и стала рассматривать, подолгу держа в отставленной руке и дальнозорко щурясь. Закончив, вернула бумаги Джону – все, кроме одной.
– Этого знаю, – сказала она.
И, хлопнув ладонью, выложила на стойку портрет Хенви Олмонда.
Джон удовлетворенно качнул головой.
– Давно заходил? – спросил он небрежно.
Барменша пожала плечами.
– Да каждый день тут обедает. Порой ночной колпак пропустить заскакивает. Хотя… Вроде бы вчера не появлялся. Да, точно, вчера не был. Но позавчера зашел, спросил темного эля и орешков, посидел, еще заказал, еще посидел… расплатился, чаевых дал. Часов в одиннадцать ушел.
«Позавчера!» – эхом отдалось в голове у Джона.
– Сегодня, может статься, придет, – продолжала Ульта.
Джон оглядел зал. Облюбованный столик у окна пока никто не занял. В планах была поездка в Ганнвар, обыски домов, но все это стоило начинать с завтрашнего дня. А сегодня… Репейник достал часы. Семь двадцать, хм. Отчего бы не провести вечер в военных декорациях, посматривая на благородную публику?
– Знаешь, Ульта, – сказал он, – налей-ка мне того самого эля, который он пьет, да насыпь орешков. Я вон там посижу.
Он подождал, пока барменша нацедит в кружку темного пива, бросил на стойку еще пять форинов и вернулся на старое место. Устроившись за столом, тщательно, не торопясь, свернул тугую самокрутку, чиркнул спичкой о ноготь. Дым слоями поплыл к потолку, Репейник вытянул ноги и собрался с мыслями.
Хотелось поразмышлять о деле: о двух дюжинах ученых со всех уголков света, о таинственных исследованиях и нелегальной лаборатории, о меценате Фернакле, о его странной и, пожалуй, опасной способности – читать того, кто читает… Но как только Джон подумал о чтении, сразу пришла на ум Гильдия, скандал и обида, а меценат Фернакль скрылся за этой обидой, как лодочка за айсбергом, и тут же был забыт.
«Говнюки они все», – подумал Джон. Прошел целый год, Репейник раскрыл три дела – хорошие, заковыристые были дела, и за них хорошо заплатили, больше, чем он заработал бы в Гильдии, – но говнюки остались говнюками, а обида – обидой. «Кто же настучал?» – в тысячный раз спросил себя Джон. Ни на минуту не раскрывался, ни своим, ни чужим, работал себе и работал… А кто-то пронюхал и сдал. Уж точно не Баз Клифорт, он был к тому времени уже год как мертв, отправился к богам следом за своей полоумной мамашей. Значит, кто-то из Гильдии.
«Ведь мог узнать – кто. Вместо того чтобы развернуться и дверью хлопнуть, мог тогда в кабинете шагнуть вперед, к Донахью, схватить за руку, прочесть шефа (бывшего шефа), выудить всего одно имя. Да что толку? Ну, знал бы доносчика. И что с ним делать? Морду бить? Драться на рапирах? Застрелить в потемках? Глупо. Карьеру не вернешь. Да и Донахью злить не стоило, он ведь уже в курсе был, зачем я прикасаюсь к людям.
По сути, неплохо он со мной обошелся. „Я тебя понимаю, Джонован, и ты пойми. Это ж безумие – ублюдка в деле держать. Сегодня про тебя двое знают, я в том числе, а через неделю будет шептаться вся Гильдия. А что заказчики скажут? Прости, но… Выхода другого нет. Со своей стороны обещаю: буду молчать до смерти, через меня никто не проведает. Не хочу тебе жизнь портить“. Я злился, глядел волком, а он треснул кулаком по столу и выпалил: „Да ведь сам уйдешь! Сбежишь, вернее! Не выдержишь, с тобой за руку здороваться перестанут, будут как чумного сторониться!“ Ну, я и ушел. Встал, ушел. Дверью хлопнул. Да».
Обожгло пальцы. Джон помянул богов, выронил окурок в пепельницу. Свернул новую самокрутку и, чтобы отвлечься, глотнул пива. Отвлечься получилось в том смысле, что он перестал думать про Донахью, зато в памяти возникла Джил.
«…Мы ведь ни разу не поссорились из-за того, что она осталась в Гильдии. По любым поводам цапались, но о главном молчали. Помню, в тот день пришел домой от Донахью, все ей рассказал, она страшно разозлилась. Кричала: „А, безумие – ублюдка в деле держать! А, заказчики! Пошел он в жопу, этот Индюк!“ Весь вечер я пил, она сидела рядом, и в итоге мы уснули, обнявшись. Сам проспал до полудня (безработному никуда спешить не нужно), а проснувшись, обнаружил, что Джил нет дома. Снова заснул. Вечером она вернулась: жакет на пуговках, шляпка, бриджи – обычный ее деловой костюм. „Ты в Гильдии была?“ – „Ну да“. – „И что?“ – „С Донахью толковала“. – „О чем?“ – „О тебе. Чуть глотку ему не перегрызла. Но – стоит на своем. Тебя обратно не возьмет“. Хотелось сказать: подожди, я же и не собираюсь обратно. У меня, в конце концов, гордость есть. Речь-то о тебе, о том, что ты…