На миг во мне вспыхнула гордость.
А потом — откат.
Силы мгновенно покинули меня. В голове закружилось, тело обмякло, мир стал будто тусклее. Но я держалась.
Потому что знала — он там, на краю.
И мне нужно успеть.
Сфокусировавшись и проморгавшись, я увидела, как Азраэль пропустил удар. Меч Рагнафара вошёл в его плоть, и мои ладони затряслись. В ту же секунду мой архидемон ответил — его клинок вонзился во врага.
Лилит, стоявшая ко мне спиной, сорвалась с места, рванув к ним, выхватывая из глубокого декольте тонкий кинжал. Видимо, она решила прийти на помощь своему отцу.
С моих губ сорвался крик — и я бросилась следом. Весь адреналин, остатки сил и последняя искра магии направились в ноги. Я не думала о цене. Не просчитывала шаги. Мною двигался лишь страх — не за себя, за него. За любимого.
Азраэль, должно быть, услышал мой голос. Обернулся — и в тот самый миг развернул Лилит, подставив её грудь под мой удар. Я не колебалась. Вложив в движение всю ярость, всю боль, всю любовь — я вогнала клинок по самую рукоять.
Её лицо исказилось от боли. Я почувствовала её — живую, пульсирующую, как собственную. Глаза Лилит сузились, и она вдруг… улыбнулась.
— Достойно… — прохрипела она, и алая кровь хлынула из уголка её губ, стекая по подбородку. Но взгляд опустился ниже — на мою грудь, и улыбка стала шире. — Но ты… испортила мой маникюр.
Я нахмурилась, не понимая, о чём она, но вдруг…
…словно мир остановился.
В груди вспыхнуло пламя боли — не жар, не ожог, а нечто иное: глухой, разрывающий жар, что не утихал, а нарастал.
Я опустила взгляд — и наконец поняла, что она имела в виду.
Её рука. Её когти. Они… были во мне.
На мгновение у меня перехватило дыхание. Я попыталась вдохнуть — и услышала лишь сип. Мои лёгкие будто заполнились тяжёлым туманом, а сердце сжалось, протестуя.
Это был конец. Он пришёл быстрее, чем я ожидала.
Судорожный выдох вырвался из горла — и мы вместе рухнули на землю.
Я не чувствовала ни удара, ни боли. Тело словно онемело. Я тщетно пыталась вдохнуть. Лёгкие не слушались.
Через несколько секунд тело Лилит было откинуто в сторону. Азраэль упал на колени рядом, его руки метались, взгляд судорожно скользил по моему телу, и когда он увидел рану… его зрачки расширились, захлестнув весь глаз. Паника. Ужас. Отчаяние. Я видела это в его взгляде.
Он осторожно попытался вынуть руку Лилит, чьи когти пробили мою грудь и сердце, кровь пульсирующе полилась по коже. Я захрипела.
Глаза расширились. Это… конец.
Я с трудом пошевелила пальцами, прося его приблизиться. Он подчинился — мягко, бережно обнял меня, словно боясь причинить боль.
— Сейчас… я подниму тебя. Вызову лекаря! Ты поправишься, моя дикая роза. Всё не может закончиться вот так! Я не зря…
— Тшш… — я приложила окровавленный палец к его губам, заглушая его голос.
Сознание плыло. Я видела перед собой лишь его — Азраэля, в слезах, с искажённым лицом. Но внутри будто кто-то тихо позвал меня.
Исса.
Моя девочка, моя сила.
Прости… Я не смогу быть рядом. Но ты справишься. Ты сильная.
И всё же, если бы мне дали прожить жизнь заново, я бы всё равно выбрала это — тебя, её, нас.
Пусть и ценой собственной жизни.
— Я… хочу сказать тебе спасибо, — прохрипела я, собирая остатки сил. — Спасибо за то, что… ты появился в моей жизни. За то… что я смогла тебя встретить. — Кашель сотряс грудь, и кровь залила губы. — За то, что показал мне, что значит… любовь. За то, что подарил мне свою.
Мой голос слабел, дыхание прерывисто рвалось из груди.
— Я люблю тебя… — прошептала я. — Вся моя суть, вся душа — навеки твои…
Я уже почти не ощущала тела. Всё будто замедлилось. Ни боли, ни страха. Только тишина.
И его глаза — наполненные любовью, отчаянием, слезами.
Он звал меня. Кричал. Слёзы стекали по его щекам. А я… я видела лишь его.
Последнее, что услышала, был его оглушительный рев боли.
Моё сердце сжалось в последний раз — не от страха. От того, что причинила боль тому, кто стал для меня всем.
Глава 41
*Азраэль*
Холодный ветер пронизывал меня насквозь, но я не чувствовал его. Всё внутри онемело. Моё тело… душа… всё умерло в тот день вместе с ней.
С неба медленно кружились снежинки, мягко ложась на землю и укрывая её белоснежным покрывалом. В этом было что-то тревожно-умиротворяющее. Красота и хрупкость мира, равнодушного к чужой боли. Я смотрел на это спокойствие — и впервые понял, почему все счастливые воспоминания моей дикой розы были связаны именно с этой порой года.