Вернувшись, я опустился у её ног на ковёр, поставил бутылку рядом и протянул ей стакан. Всё, что случилось за последние дни, навалилось на меня тяжестью. Каждая встреча с ней — огонь. Каждое столкновение — опасность. Она слишком упряма, чтобы беречь себя. Слишком хрупка, чтобы снова оказаться в таком положении.
Я глубоко вдохнул. Пора.
Я сказал ей всё. Что чувствую. Что хочу знать её до последнего вздоха. Что готов не только быть рядом, но и принять всё её прошлое, все её цели, всех её демонов. Быть тем, кто будет оберегать её — не ради долга, а потому что иначе не могу.
Она молчала. Видимо, не ожидала такого. И лишь в конце, когда я задал единственный вопрос, важный для меня больше всего — нужно ли ей это всё? — она тихо кивнула.
И этого было достаточно. Для меня её кивок значил больше, чем любые слова.
Заметив, как её бокал опустел, я потянулся, чтобы наполнить его снова. Мне нестерпимо хотелось узнать о ней больше: о целях, желаниях, мечтах — о всём, что пряталось за этими синими глазами. И, кажется, она тоже была готова раскрыться, но не знала, с чего начать. В её взгляде я заметил ту же растерянность, что и в себе.
Тогда я предложил игру: две истории — правда и ложь. Она, вероятно, не знала, что демоны не способны лгать, — и именно поэтому игра становилась особенно интересной.
Когда я озвучил идею, в её глазах мелькнуло облегчение. Кажется, ей, как и мне, хотелось выговориться, но она просто не могла подобрать подходящие слова. Я задал первый вопрос и, потягивая алкоголь, с затаённым вниманием слушал её. Обе истории звучали правдиво — в каждой сквозили боль, память и нечто сокровенное. Я вынес из них простую вещь: она любит зиму, снег.
В нашем мире зимы как таковой не было, но снег всё же можно было найти — на вершинах гор Антароу. Эти земли никому не принадлежали: холодные, бесплодные, но свободные. Я давно хотел там побывать.
Когда она задала вопрос мне, я нырнул в воспоминания, которые до сих пор отзывались болью. Но глядя на то, как внимательно она слушала, боль отступила. Эта игра перестала быть игрой. Мы просто делились — частичками себя, истинами, которые редко говоришь вслух.
Когда Инфирия заговорила о гильдии, я понял, что угадал её связь с ними, но услышанное… лишь усилило злость. Я жаждал стереть с лица земли каждого, кто хоть раз на неё посмотрел с вожделением или насмешкой. Заргос… Гребаный ублюдок. Мне хотелось разорвать его голыми руками. Но её слова о том, что он мёртв, немного меня успокоили. Немного.
Однако её грусть при упоминании его… я почувствовал странное, до боли человеческое чувство. Ревность.
— Ты любила его? — вопрос вырвался прежде, чем я успел сдержаться. Голос мой охрип, будто кто-то сжал горло.
Она замолчала. Этот вдох… тяжёлый, как приговор. Я ждал, замерев.
— Иногда мне кажется… что я вообще не умею любить, — тихо сказала она, осушила бокал до дна, поставила его на комод — и вышла.
Я не стал её останавливать. Понимал: я зашёл слишком глубоко. Она раскрылась, насколько могла. Ей нужно время. Мне — тоже.
Её слова резанули по живому. Но они же и зажгли во мне пламя. Я хотел доказать ей, что она ошибается. Что способна любить. Что любовь — это не боль, не зависимость, не страх. Это забота, нежность, поддержка, близость. Это свобода быть собой — и быть принятым.
Я солгал ей. Несколько часов назад сказал, что влюблён. Сейчас я понял: это не просто влюблённость. Я искал её всю свою жизнь. Именно такую. Поэтому мне так легко было прятаться за маской одиночки. Потому что никто не был ею. Она сорвала с меня маску и показала то, чего я сам в себе не признавал.
Я хотел сделать её счастливой. Несмотря ни на что. Несмотря на войну. Несмотря на всё.
Допив свой бокал, я решил не возвращаться в комнату. Устроился на шкуре у камина, и меня быстро сморил сон.
Он был глубоким. А когда Лоррет начала меня будить, я ещё не сразу понял, где нахожусь. Улыбался — потому что снилась она. Фири.
Позавтракав наспех, я отдал горгулье распоряжения: подготовить мою магическую девушку к балу. Выбрать для неё лучшее платье из гардероба моей матери, сделать причёску, макияж. Лоррет кивнула, но прежде чем скрыться, внимательно вгляделась в моё лицо и лишь покачала головой, едва заметно улыбаясь.
Потом я вызвал Гарсона, и мы принялись обсуждать план.
Сегодня вечером нас ждал бал, организованный Рагнафарам. Я почти не сомневался в его намерениях — объединение, подчинение, демонстрация силы. Пока внимание всех будет приковано к речи архидемона и к сбежавшей в его владения Вилане, наша группа во главе с Гарсоном и Инфирией должна будет устранить Теона. Тихо, быстро, без свидетелей. Без улик — без обвинений.