— Кхм, Анасташа… Может, не стоит? То, что сегодня случилось, потрясло тебя и…
— Дурак!
Девушка, всхлипнув, бросилась к двери. Каррон опередил. Заключил в объятья. Осторожно приподнял лицо и вытер слёзы. Глядя в бездонные, синие как летняя ночь глаза, отметил, как в их влаге отразилось пламя его собственных. Удивившись, почувствовал, как внутри ласковым котёнком заворочалась сила, и вдруг осознал, что это правильно, что так и надо. Коснувшись мягких податливых губ своими, едва смог прошептать ритуальный ответ, прежде чем жадно впиться долгим поцелуем:
— Клянусь быть Защитником сего места до самой смерти!
Каррон выглянул в окно из-за занавески и усмехнулся.
На площади перед домом, прямо под старым раскидистым дубом в три обхвата, собрались жители во главе со старостой Опорафием. Неподалеку обнаружились и Огин с Желаной.
— Все в сборе.
Усмехнувшись, Защитник, повернувшись к Анасташе.
— Ох! Это все мама! Она обо всем знала. Что же теперь делать?
Соболиные брови сошлись к переносице, щёки заалели. Девушка схватила волчью шкуру и натянула до самых глаз.
— Раз уж ты решила сделать все правильно, то так и закончим.
Каррон подошёл, и Анасташа сама к нему потянулась, не желая прерывать сказку. Глаза Защитника затуманились, и в глубине блеснул огонь силы:
— Ох, что же ты со мной делаешь, Таша!
Через час дверь дома Защитника все-таки отворилась. Каррон вывел Анасташу за руку на крыльцо.
— Жители деревни! Я Каррон Защитник, поклялся на крови этой девы защищать сию землю до самой смерти.
Толпа возликовала, а сама Ташка залилась краской.
— Ну все, таперича можно не пужаться проклятия, — проскрипела бабка Гынна, пихнув подругу острым локтем в бок. — Теперь все как положено-ть.
— Ога, а то третий год, яко грешники, — откликнулась глуховатая Матана.
— Ыть, сплетницы! Все бы вам лясы-то точить, пока молоко не прокиснет, — встрял в разговор дед Вирен. — У, ведьмы!
— Иди ужо!
Замахнулась на него клюкой хромая Гынна.
Чередой пролетели сырая осень, снежная зима и наступила звонкая весна. Весело журча ручьями, она растопила сугробы и унесла зимнюю тоску. Пробудились ото сна деревья, вернулись перелётные птицы, набухли почки — наступило преддверие лета.
Анасташа, тяжело переваливаясь, вышла на крыльцо и вдохнула полной грудью чистый прохладный воздух. Одной рукой придерживаясь за поясницу, а другой за резные перила осторожно спустилась, опасаясь поскользнуться на влажных ступенях. Доковыляла до лавки и грузно присела. Рядом тут же вспрыгнула Мурка и, прищурив изумрудные глаза, подлезла головой под руку. Круглый животик делал кошку похожей на сказочного колобка — она тоже была на сносях. Некоторое время они так и сидели, нежась на весеннем, вовсю пригревающем солнышке.
Внезапно нутро скрутило болью.
— Мама! — вскрикнула Анасташа, вскочив и испуганно округлив глаза. — Мама-а-а!
Каррон, как мог, готовил Анасташу к расставанию с ребёнком. Его сердце то и дело сжимала безотчётная тоска, но он с самого начала был к этому готов. Он — Защитник, и сам вырос в Ордене. Момент настал. Молодой отец, необычайно бледный, наблюдал, как его любимая крепит материнское сердце, с трудом сдерживаясь. Анасташа стояла с высоко поднятой головой, не опуская взора. Даром что глаза блестели от непролитых слёз, а ногти впивались в ладони — боль отрезвляла, придавая сил вести себя достойно. Не опозориться и не опозорить.
Открылась дверь, и проём на миг заслонила высокая фигура. Настоятель Махаррон шагнул внутрь, его скрипучий голос произнёс:
— Великая честь этому дому! Здесь был рождён новый Защитник. Хвала и почёт женщине, чьё чрево взрастило его, — он степенно поклонился в знак уважения. Приняв ответный поклон, осмотрелся и прошёл прямо к обвешанной оберегами колыбели. Осторожно вынул голенького розовопопого карапуза. Заглянул в мутноватые, подёрнутые младенческой поволокой, глаза.
— Нарекаю сие дитя именем Нааррон. Пусть сердце его впредь останется чистым, как и в миг рождения!