— Я думаю, Серафена больше… подходит, — его холодный, бесстрастный взгляд скользнул по мне. Я отлично знала, что он мог видеть почти все под моим платьем, но он смотрел на меня так, будто я была одета в мешок из-под картошки, — Но я полагаю, что Его Величество сам решит, как вас будут называть.
Я сжала челюсть от злости, почувствов вспышку боли, и кинула быстрый мимо него, туда, где двухстворчатые двери оставались открытыми, впуская в комнату яркий свет.
— В любом случае, мне нужно завершить то, я что собирался сделать, когда приходил вчера, — продолжил он, — Тогда тебе нужно было принять ванну. Сейчас — тем более.
Указывая на ширму, он говорил тоном, который соответствовал его улыбке. Дружелюбно, по-доброму. Он говорил так же, когда я впервые очнулась в клетке, и нервировало это точно так же. Но я была больше сосредоточена на том, что он непреднамеренно сообщил мне.
Прошел день.
И это означало, что Эш был в камере уже как минимум два дня.
— Где?..
— я поймала себя на том, что паника возобладала над разумом. Я чуть было не назвала его Эшем. Это имя слишком интимное. Слишком ласковое. — Где Никтос?
— требовательно спросила я, зная, что Колиса лучше не спрашивать. Спрашивать Коллума, наверное, ненамного умнее, но мне нужно знать. — Он всё ещё взаперти?
— Тебе нужно будет переодеться в чистое, — он продолжил, как будто я ничего не говорила. — Если хочешь, я могу сам выбрать тебе что-нибудь из одежды.
Не дай бог.
Коллум склонил голову. Прядь светлых волос, выбившаяся из узла на затылке, упала на золотистую краску на его щеке.
— Мне повторить?
Мои пальцы ладони сжались в кулаки.
— Где Никтос?
На его губах появилась слабая улыбка, как будто он почувствовал мое растущее разочарование.
— Как только ты вымоешься и оденешься, можешь поесть, если хочешь. Если ты не голодена, можешь отдохнуть. Возможно, успеешь и то, и другое, прежде чем Его Величество вернется за тобой.
Внутри меня заклокотал гнев. Могу поесть. Могу отдохнуть. Это слишком сильно напомнило мне о моей юности, когда каждая минута и каждый час определялись тем, что я могла и чего не могла сделать.
Он тихо подошел ближе, остановившись перед клеткой.
— Но просто так стоять ты точно не можешь, — терпеливо продолжал Каллум голосом родителя, разговаривающего с маленьким ребенком. — Я не дам тебе пачкать твои покои этой грязью.
— Мои покои?
— я издала резкий смешок, от которого заболела травмированная половина лица. — Ты так называешь клетку?
— Я был в вашем мире много раз. То, что ты называешь клеткой, лучше, чем то, что есть у большинства.
Я сразу подумала о тесных многоквартирных домах на Перекрестке Крофта. К сожалению, он прав. В некотором роде.
— Да, но у большинства есть свобода.
Его улыбка приобрела покровительственный оттенок.
— Да ты что?
Можно подумать, что они не пленники своей бедности и правителей, которые о них не думают, — он сделал паузу. — Как твоя мать, моя дорогая подруга Каллифа.
Я напряглась при напоминании о его прошлом контакте с моей матерью. Каллум рассказал ей, как можно убить Первозданного, что толком не имело смысла. Такого рода знания подвергали опасности каждого Первозданного, Колиса в том числе. Тем не менее ни один из них не знал о душе Сотории. Они никогда не считали меня угрозой.
— Но она больше не правит, не так ли?
— продолжил Каллум, его улыбка стала шире, обнажая зубы. — Правит Королева Эзмерия вместе с Супругой, — он щелкнул пальцем, говоря о моей сводной сестре. — Знаешь, что?
Я не нанес ей визит. Мне стоило её… поздравить.
Каждая частичка моего существа сжалась, и я уставилась на Ревенанта. Между мной и моей матерью не было любви, но Эзра была одной из немногих людей, которые относились ко мне как к личности. Я заботилась о ней. Я любила ее.
— И просто, чтобы ты знала, — Каллум наклонился вперед и понизил голос. — Я хорошо осведомлен о защитных чарах, которые Никтос установил вокруг твоей смертной семьи. Мило с его стороны, но довольно бессмысленно. Меня уже пригласили в Вэйфейр. Никакие чары не помешают мне его посетить.
.
Я закрепила в памяти то, что только что узнала о Ревенантах, но в данный момент это не имело значения. Я шагнула вперед, чувствуя, как искры дрожат в груди.
— Если ты хоть приблизишься к ней, я…
— Сделаешь что?
— его брови поднялись, от чего нарисованные крылья на его лбу сморщились. — Кроме того, что оскорбишь мои чувства своим зловонием. От тебя пахнет сиренами, и только Боги знают, чем еще.