- Поляк. Сапожник.
- Поляк. Сапожник.
- Я его сын. Мать померла, когда был маленьким.
- Я его сын. Мать померла, когда был маленьким.
- Больше ты ничего не знаешь.
- Больше я ничего не знаю,— повторял я.
- Ни в какие разговоры ни с кем не вступаешь.
- В разговоры ни с кем не вступаю.
ЛЕВАШОВ ОТКРЫВАЕТ ТАЙНУ
На шумном Сенном базаре появилась еще одна яркая вывеска:
ЯН ЯРСКИЙ И СЫН. РЕМОНТ ОБУВИ
Написал я ее синей масляной краской и прикрепил к палатке, которую приобрел накануне за две тысячи немецких
марок комиссар Левашов — «Ян Станиславович Ярский», мой названый отец. Не успели мы еще как следует разложить свой инструмент, а в дверь уже постучали — пришли первые заказчики. Ян Станиславович почтительно поздоровался с ними и внимательно стал осматривать принесенную обувь. Потом он назначил цену и срок исполнения работы. Я сидел в углу на ящике и молча следил за своим бородатым необыкновенным другом. Мне прямо не верилось, что это прежний комиссар... Как-то непривычно было. Все прошлое, особенно встреча с ним на платформе, казалось далеким сном. Кто бы мог подумать, что так сложатся обстоятельства? Интересная штука — человеческая жизнь!.. Сегодня одно, завтра другое, словно из какой-то книги. Иногда приятно перелистывать страницы прошлого. Хотелось бы знать, что ждет впереди. Как дальше сложится наша судьба? Когда вернутся наши, я непременно расскажу ребятам в школе о комиссаре. Но, наверное, не поверят мне, скажут — выдумал Петя...
Не только борода и профессия изменили комиссара, но даже и акцент. Разговаривая, он стал употреблять немецкие, украинские и особенно польские слова. Никто не сомневался, что он поляк. У него даже паспорт был с настоящей немецкой пропиской и специальным полицейским «аусвейсом» , что давало ему право ходить по городу во время комендантского часа.
Ян Станиславович держался всегда весело, хотя и тяжело вздыхал и часто курил. Любил он польские и украинские песни. Когда в мастерской находился кто-нибудь из клиентов — ждал, пока ему сделают обувь, Ярский потихоньку, себе под нос, напевал:
Поведзь ми, дзевче. таке фиглярне,
Для чего тве очки сон таке чарне,
Як два диаманте крепом зацьмьоне ,
И так смейонце хоць залзевьоне...
Нередко к нам наведывались гитлеровцы и полицейские: одни — прибить каблук, пришить заплату, другие — просто посмотреть, что тут делается. Враги вели себя нагло, засматривали в наши сундучки, проверяли документы. Кое-кто из полицейских одалживал у Ярского деньги, но никогда не возвращал их: куда-то исчезал и не появлялся. Попадались и «полезные» полицейские. С ними Ян Станиславович о чем-то договаривался, они делали ему какие-то услуги, что-то приносили, доставали.
Им тоже приходилось давать оккупационные марки или наливать стакан спирта.
—При «новом порядке» все продается и покупается,— сказал мне как-то Левашов, когда вышли полицейские,— за деньги можно хоть самого Гитлера купить! Нам нужно много денег, Петенька, нужно лучше и больше работать.
Для чего нужно много денег, я не знал, а спрашивать было неудобно. «Раз нужно — значит, нужно»,— решил я и молча, как умел, помогал комиссару. Сперва я только выравнивал гвоздики, подготовлял дратву, потом начал ставить заплаты на ботинки, прибивать подметки, вшивать задники. Так день за днем под постоянным наблюдением Левашова я научился даже самостоятельно шить сапоги. Интересная и кропотливая работа, оказывается! Я быстро освоился с ней и всем сердцем полюбил ее. Приятно видеть свой труд, а еще приятнее зарабатывать самому себе на хлеб.
Постепенно я начинал забывать о том, что такое голод, бессонные ночи и беспрестанное шатание с протянутой рукой по улицам. Зарабатывали мы с Левашовым хорошо и хорошо питались. У самой нашей мастерской с раннего утра и до позднего вечера спекулянтки горланили:
Жареная картошка! Жареная картошка!
Пирожки! Теплые пирожки!
Украинский борщ! Свежий борщ!
Кому теплого молочка? Кому молочка теплого?
Навались, навались, у кого деньги завелись!..
Весь день гудело, словно в улье. Первые дни у меня от этих выкриков и постоянного шума ужасно болела голова. Я десятки раз вскакивал с места, намереваясь стукнуть молотком хоть одну толстую и горластую спекулянтку. Но комиссар всякий раз меня сдерживал, говоря:
Всем, Петя, рот не закроешь. Жизнь такая настала, ничего не поделаешь. Терпеть нужно, сынок. А нервы в кулачке держать надо...