Конечно, из пушки! Вы меня извините, Виталий Иванович. Я не знал...
Не Виталий Иванович, а Ян Станиславович, точнее — отец. Я ведь в роли твоего отца.
Но ведь сейчас никого нет. Мы одни.
Левашов добродушно усмехнулся и положил мне на плечо свою натруженную руку.
Ну ладно, Петенька, когда никого нет, называй меня так, как тебе удобнее.
А вы не сердитесь на меня?
За что?
За то, что я... не все понимаю.
Чудной ты, Петя.— Комиссар рассмеялся.— Всего ты и не можешь понимать: мало прожил еще на свете. А относительно того, чтоб сердиться, так я ведь не барышня, Петенька. Когда мне что-нибудь не нравится, я говорю прям;, открыто...
Через час, взяв пачку листовок, я пошел на задание.
На бульваре Шевченко было необычно шумно. Двигались, немецкие машины, проносились мотоциклы, ползли тяжелые тягачи, шла пехота. На тротуарах было полно народу. Гитлеровцы огласили, что в Киев прибывает сам фюрер. Кому не интересно посмотреть на выдающегося бандита! А на самом деле Гитлер в то время и не собирался в Киев. Фашистам нужно было снять «документальный» фильм «Киевляне встречают армию фюрера», и, чтобы жителей заманить на улицу, они пустили провокацию. Подпольщики разузнали об очередной подлости оккупантов и написали об этом в листовках.
Пользуясь скоплением людей, я незаметно ходил от дома к дому, опуская в почтовые ящики голубые печатные «листочки правды» (так называли киевляне подпольные листовки). Но в одном полутемном парадном, недалеко от Галицкого базара, случилось нечто ужасное. Я поднялся на пятый этаж, достал листовку, кинул ее в ящик и медленно стал спускаться, насвистывая любимую «Катюшу». Вдруг наверху скрипнула дверь, и вслед мне раздался хриплый женский голос:
—Вас ист дас?! Что такое?! Боже!..
Я понял: увидели мою листовку,— и во весь дух пустился бежать. Но тут, как назло, откуда-то появился полицейский, и сразу хвать меня за руку.
—Ты что там наделал? — процедил он сквозь зубы.— Украл что-нибудь? А ну, пойдем,— и потащил меня наверх, туда, где кричали.
Я сильно перепугался. Сердце забилось, затрепетало: со мной было еще десятка полтора листовок.
О майн гот, полицаи! — увидев полицейского, радостно запищала толстая рыжая уродина, то ли немка, то ли предательница, в роскошном халате.— Флугблат... листовка...— Она дрожащей рукой протянула листовку.— Только что бросили...
Он? — Полицейский указал на меня.
Es scheint mir... er... er...
Сейчас разберемся, фрау мадам... Sogleich sich her-ausstellen.— И полицейский начал меня обыскивать.
«Всё! Попался!.. Попался!» — молнией пронеслось у меня в голове. Руки предателя ловко выворачивали мои карманы, потом полезли за пазуху. Мне казалось, что не листовку они ищут, а мое сердце. Пальцы полицейского остановились как раз против него, и я еще сильнее ощутил, какие холодные и костлявые эти пальцы, с длинными колючими ногтями. Мне стало очень страшно, еще сильнее забилось сердце. «Попался!.. Попался!..»
Однако, обыскав меня, полицейский ничего не нашел. Комиссар Левашов предвидел это: листовки у меня были в специальной деревянной пустотелой палке, которая раскручивалась посередине. Полицейскому и в голову это не пришло. Грубо выругавшись, он прогнал меня прочь, а сам начал успокаивать взволнованную «фрау мадам».
Я был очень благодарен комиссару за его находчивость, разумную предусмотрительность и конспираторскую осторожность. Оказывается, легко можно попасться!
ВОЛОШКА
Примерно через месяц с помощью полицейского Ивана Клименко (того, который вез нас с комиссаром в машине), Левашов получил на улице Гершуни двухкомнатную квартиру.
Тут были мебель, посуда, заготовленные дрова и даже мешок картошки. Фашисты расстреляли хозяев совсем недавно, и получилось так, что они не успели еще ничего разграбить. Под кроватью валялись детские ботиночки и много игрушек — вероятно, у жильцов были маленькие дети.
Первое, что мы сделали с Левашовым, это повытирали всюду кровь. Сперва мне страшно было оставаться одному в квартире. -Во сне я часто бредил и видел кошмары.
— Война, Петя,— говорил мне комиссар,— война... Надо, брат, все претерпевать, все сносить, ко всему привыкать. Война...