После необходимых указаний комиссара мы взяли стаканов двадцать соли, десять катушек ниток, пачку иголок, синьки. несколько кусков мыла и пошли в разведку. У Вали в руках была небольшая яркая корзинка, сплетенная из лозы, а у меня сумка за плечом. Одним словом — «меняльщики». Таких тогда было множество. Чуть ли не все городское население шло на село, чтобы выменять миску муки или картошки. На нас никто не обращал внимания. Выйдя за город, мы взяли направление на Васильков — в наше задание входило обследовать три соседних района.
Сперва мы шли очень быстро, но потом, вспомнив поговорку «Тише едешь — дальше будешь», замедлили шаг. К вечеру вконец утомленные, сели отдохнуть.
По сторонам дороги высокой стеной стояла желто-зеленая рожь. В безоблачном небе заливался жаворонок. Справа виднелся густой большой лес. До него было, пожалуй, с полкилометра, но мы отчетливо слышали кукушек и удивительный свист птиц. Валя присела на пенек у обочины дороги, а я повалился на запыленную траву. Мы молчали: каждый думал о своем. Мне вспомнилась Городница, наш лес, полустанок.. Уже год прошел с той поры, как я потерял родителей. Целый год идет война. «А сколько еще она будет продолжаться? — думал я.— Сколько еще людей погибнет!»
—Как ты думаешь, Валя,— закончил я свою мысль вслух,— кто первый придумал войну? Самый-самый первый?
—Не знаю...— вздохнула она.
—Я тоже не знаю. Во всяком случае, должно быть, не человек. Людям война не нужна.
И опять наступило глухое молчание. Валя, подогнув под себя загорелые ноги, мечтательно смотрела в сторону леса. Я вишневые губы что-то беззвучно шептали. Все ниже и ниже над рожью опускалось июньское солнце. Его прощальный луч заиграл на золотистых Валиных волосах, и на фоне зелени как-то особенно сказочно-таинственно вырисовывалась ее красиво сложенная девичья фигура в белом платьице. Особенно отчетливо выделялся профиль ее лица с небольшим, ровным, прямым носом. Мне было интересно смотреть на нее — поникшую, спокойную, молчаливую. Она не жаловалась на утомление, не хныкала, как это свойственно девчонкам, и самое главное, что мне больше всего нравилось,— не пыталась быть старшей, хотя ей уже исполнилось шестнадцать, а мне шел всего четырнадцатый. Правда, по росту мы почти одинаковые — на всякий случай я легко могу себе «приписать» несколько лет,— но оно лучше, что об этом разговор не заходит. Валя была куда серьезнее, нежели я мог себе представить. Словом, спутницей я был доволен, но, кинув в нее комочком земли, почему-то насмешливо спросил:
—Что ты там шепчешь? Молишься перед заходом солнца?
—Молюсь,— живо ответила она и, немного застеснявшись, как-то виновато усмехнулась: — Вот послушай:
Здесь будут гулять
Девушки, парни веселые.
Забудется время тяжелое...
Здесь будут ребята цветы собирать.
И звонкие песни здесь будут звучать.
Закончится только гроза,
У матерей прояснятся глаза.
Наше время придет —
Сгинут фашисты
И солнце взойдет!
Станет небо безоблачным, чистым.
-Сама придумала?! — удивленно спросил я. Валя кивнула головой и стыдливо опустила глаза,
-Только что?! Вот здорово! Молодец! Мне нравится.
—Смотри! — вдруг воскликнула Валя и указала пальцем на густое облако пыли.
Вскочив на пенек, я увидел на опушке леса группу всадников, приближающуюся к нам.
-Немцы!..
-Они едут прямо на нас! — тревожно сказала Валя.— Надо бежать! Смотри, сколько их!..
—Не бежать, а замаскироваться,— тоном командира поправил я,— наблюдать надо.
Мы бросились в рожь и припали к земле.
—Ты слышишь, Петька, как земля гудит? — шепотом спросила Валя.
-Ничего не гудит, это немцы орут.
-Ой, гудит, Петя, я слышу, как гудит...
Топот копыт все ближе и ближе. Фашисты орали, надрывали глотки песнями. Они двигались широкой колонной, вздымая неимоверную пыль.
-Как много их! — шепнула Валя.
-Молчи...
-Смотри! Эсэсовцы — череп и кости на эмблемах.