-Каратели.
Дорога была узкой, и гитлеровцы, чтобы не нарушать строя, ехали по ржи.
За кавалеристами тянулся огромный обоз румынских крытых повозок. Большие бесхвостые лошади топтали наш украинский хлеб и безжалостно перемешивали его с землей.
Валя еще больше помрачнела и, приподнявшись на локте, неожиданно тихо и вдохновенно что-то зашептала.
Валя!.. Какая у нее, оказывается, тонкая и нежная душа! Все ее волнует, на все она должна отозваться!.. А я, дурак, не хотел с ней идти, был против такой спутницы!..
Быстро темнело. Протарахтели последние подводы с немцами, и опять наступила тишина.
Медленно оседала на землю пыль, покрывая придорожные цветы и траву пепельной пудрой. С каждым мгновением воздух становился все чище и чище. Опять дышалось легко и свободно. Радостно как-то стало на сердце.
Я впервые посмотрел Вале в глаза — они были синие-пресиние, словно васильки, словно синий хрусталь. На дворе темнело, темнели и Валины глаза, а на душе почему-то становилось, наоборот, ясно, весело и приятно. Наверное, потому, что исчезли враги, что опять мы в поле одни, что опять поют нам птицы, на опушке не смолкает кукушка. А может, потому, что кое-где начинает выпрямляться измятая фашистами рожь?..
-Ты почему на меня так смотришь? — спросила Валя.
-Как?
—Как-то не так, как всегда... особенно как-то... прямо в самые глаза.
—Говоришь такое...—Я отвел от нее взгляд и почувствовал, как огнем вспыхнуло мое лицо.
Дохнул теплый ветерок. Волной колыхнулась рожь. Пахучие колоски склонились надо мной и нежно защекотали меня по горячей щеке.
—Давай ужинать,— неожиданно предложил я.
—Давай, пока совсем не стемнело,— согласилась Валя. Мы достали бутерброды, приготовленные Левашовым.
—Знаешь что, Петя,— сказала Валя,— давай съедим один бутерброд, а один оставим на завтра.
Я не был согласен — очень хотелось есть, однако ответил:
—Как хочешь. Уже темнело.
-Где-то гремит война, а тут так тихо и хорошо...— вздохнув, прошептала Валя.
-Под Сталинградом, на подступах к Москве гремит... Левашов говорит — танк на танк лезет, в лобовую. Знаешь, аж искры летят!..
По ту сторону ржи, где скрылось солнце, неожиданно взлетели в небо три разноцветные ракеты. Стало сразу светло как днем. Мы вскочили на ноги. Ракеты быстро погасли, и вместо них вспыхнуло огромное багровое зарево.
—Ой, что это, Петя? — Валя испуганно посмотрела на меня.
«Тихий уголок!» — хотелось ответить, но я сдержался.
Невдалеке, среди ржи, стояла одинокая березка. Я бросился к ней и быстро, словно кошка, взобрался на самую верхушку.
-Что там, Петя? Что там? — встревоженно спрашивала Валя.
-Село горит. Я ведь говорил — каратели поехали.
-И люди горят?!
-Не знаю. Не видно. Должно быть...
-Ой, Петя, мне страшно...— сквозь слезы проговорила Валя.— Слезай скорее, слезай!
Держась руками за верхушку, я хорошенько раскачался, потом свесил ноги и, изгибая березку, начал не спеша спускаться.
-Осторожно, сломится! — закричала Валя.
Ничего не сломится, не впервой,—успокоил я ее, приземляясь,— в лесу вырос, знаю... Молодая березка гибкая, как хорошее кнутовище!
-Что же нам теперь делать, Петя?
-Как — что? — ответил я, стараясь казаться взрослым.— Что приказано: разведку...
-Я не о том... Село горит, где ночевать будем?
-Где угодно, хотя бы и здесь. Разведчик,— повторил я слова Левашова,— не комнатное растение, не тепличное. Он должен всюду приспосабливаться...
А там вдали, за рожью, все еще пылало красное, словно кровь, зарево — горели хаты. Их строили, должно быть, десятки лет, а огонь пожирает за какой-нибудь час! Может, и люди там горят... На душе было так горько и больно. Чтобы меньше видеть человеческое горе, мы уселись под березкой во ржи и, закрыв лицо руками, долго-долго молчали.
Хотя и страшно было, но мне очень хотелось пойти в село — хоть бы камень запустить в голову какому-нибудь фашисту!.. Сдерживал лишь приказ комиссара: не встревать ни в какие истории, выполнять только главное — разведку.
«Видеть, видеть,— говорил Левашов,— только видеть...»
А это самое страшное — видеть и ничего не делать. Даже плакать нельзя — это не к лицу разведчику. Второй раз могут не послать. Плакса, скажут... Валя вон тихонько всхлипывает— ей можно: она девчонка. Эх, оружие бы мне! Пулемет бы — «максим»! Засел бы на краю села и всех карателей переколошматил. Тогда бы знали, гады!..
Когда пожар кончился, Валя пододвинулась ко мне и, вздохнув, тихо проговорила:
-Ложись, Петя, спать, а я буду дежурить.
-Нет, сначала ты отдыхай, потом я.