Отбежав немного, я внезапно услышал знакомый голос: «Прощай, сынок!..» И вслед за этим раздался оглушительный взрыв, который на мгновение осветил окно, где был отец...
Лейтенант замолк, прижавшись к моей кровати, и я увидел в его глазах чуть заметные слезы. Однако он не плакал, только строгим и очень задумчивым стал, словно окаменел.
О провале старого Клименко нужно было немедленно предупредить товарищей из подпольного городского комитета партии, которые были с ним в контакте. Их явки знал только лейтенант. Несмотря на большое горе и раненую руку, ему пришлось вторично рисковать жизнью...
А наутро нас поразила еще одна страшная весть: лейтенанта Клименко нашли мертвым в Крещатииском переулке...
—Кто убил, неизвестно,— вздохнул Левашов,— но товарищей Ваня предупредил.., Хорошим комсомольцем он был, Петя, настоящим ленинцем! Замечательная семья ушла от нас. Семья патриотов! — И комиссар, не стесняясь, горько заплакал.
В ПАРТИЗАНСКИЙ ОТРЯД
Радиограмму, которую должен был доставить в партизанский отряд для передачи на Большую землю лейтенант Клименко, поручили отнести мне.
Для безопасности шифр переписали на листок немецкой газеты и, насыпав махорки, скрутили цигарку.
-В случае чего — искури ее, Петя,— сказал Левашов, подавая мне зажигалку,—а не удастся — выбрось незаметно, только чтоб не попала она в руки врагу. Будь очень осторожен, сынок. С собой ничего не бери. Абсолютно ничего, кроме еды. Что там у тебя в карманах? Выворачивай.
От Киева до Олевских лесов свыше двухсот километров. Это расстояние нужно было пройти за семь суток, но я преодолел его раньше: мне посчастливилось сесть с группой спекулянтов на немецкую автомашину и доехать на ней до Коростеня. А там было уже недалеко.
Точного места расположения отряда и партизанского пароля подпольщики не знали, и мне пришлось долго блуждать по лесу. Неподалеку от железнодорожной станции Пояски я неожиданно наткнулся на двух вооруженных всадников. На фуражках у них ярко горели красные ленты. «Партизаны»,— решил я и, ухватившись за стремя, сказал:
-Я к вашему командиру, дяденька!
-А по какому делу, пацан? Говори. Я командир,— ответил один из них, внимательно осматривая меня.
Внешность этого человека с перевязанным правым глазом не соответствовала моим представлениям о командире. Мне всегда почему-то казалось, что командир партизанского отряда должен быть высокого роста, загорелым и очень сильным. Кроме того, помня напутствие Левашова об осторожности, я несмело возразил:
-Нет, дяденька, вы не похожи...
-Ишь, шпингалет, говорит— не похожи... Ха-ха! Почему это я не похож, а? Говори, зачем тебе командир?
-Не скажу, это очень секретно.
—«Сек-рет-но-о». Говори, когда спрашивают.
—Да оставь, Андрей,— оборвал его второй, который до этого молчал,— хватай мальца и поедем. А то опять лаяться будет наш... командир.— И оба засмеялись.
Андрей поднял меня, посадил в седло и дернул за поводья. Ехали молча. Быстро темнело. Успокоенный тем, что цель достигнута, я время от времени начинал подремывать. Узенькая тропинка сворачивала то влево, то вправо и, наконец, привела нас на небольшую поляну, где пылал веселый костер. Возле огня сидели и лежали вооруженные люди, тихо напевая старинную украинскую песню. И вдруг я заметил у этих людей на головных уборах трезубцы, похожие на вилы. У меня похолодело в душе. До этого я слышал, что трезубцы носят бандиты, немец¬ко-украинские националисты. Это предатели украинского народа, союзники фашистов — бандеровцами их называют. Что же мне делать? Как теперь выкрутиться? Но раздумывать было уже поздно: мы подъехали к подводе, на которой, раскинув руки, спал атаман. У его ног валялись пустые бутылки и консервные банки с немецкими этикетками. «Вероятно, пьяный»,— ре-шил я.
Андрей, который привез меня, что-то шепнул кучеру с кнутом в руке, и тот осторожно, как-то боязливо начал будить атамана:
—Батько, батько, люди из села... Батько, проснись. Атаман лениво открыл один глаз.
—К черту!.. Доннер веттер! — выругался он и, повернувшись на правый бок, опять захрапел.
—А может, ты, сынок, мне скажешь, зачем тебе батько атаман? — слащаво обратился ко мне кучер, хитро прижмурив глаз.
—Я хочу, дяденька...
—Ну-ну!..
—Я хочу... хочу проситься к вам... коней пасти,— внезапно соврал я, холодея от страха.
—И это все, парень, что ты хотел сказать батьке атаману? Я кивнул головой.