—Стой! А тут что такое? — И он с силой разжал мне кулак Цигарка развернулась, и стали видны цифры. Радиограмму немедленно передали бородачу. «Это, наверное самый старший,— подумал я.— Что теперь будет?»
Бородач нахмурил седые брови и коротко приказал часовому, который все время стоял у входа:
— Радиста!
- Слушаю!
По всему чувствовалось, что я попал к партизанам, однако
после случая с бандитами я не мог отважиться открыть свое
тайну..
Через несколько минут в землянку вошел высокий, строчный, одетый в кожанку радист.
Седобровый протянул мою радиограмму и тихо спросил:
—Что это, по-вашему, товарищ Кудаков?
— Похоже на шифровку. У меня, кажется, такой код ест На нашу первую таблицу похоже.
—Шифровка?! — удивился бородач.—Выведите мальчонку. Меня вывели из землянки и передали какому-то деду с немецким автоматом на груди.
Сев рядом со стариком на бревно, я вздохнул и углубился в свои неспокойные размышления: «Неужто расшифруют радиограмму? Нет, враги, наверное, так скоро не смогут. Это должно быть, партизаны. Как же проверить? «Товарищ Кудаков»,—говорил старший радисту. «Товарищ» — значит, свои А может, это только при мне так? Как спасти радиограмму? Какой же я все-таки неосторожный! Что я скажу Левашову? Скажу... Скажу... Если это бандеровцы, тогда скажешь... на том слое те скажешь! Они теперь так просто, не выпустят».
Дед-конвоир зажег люльку-носогрейку и, глубоко затянувшись дымом, спросил меня:
За что тебя?
Ни за что... Так просто, поймали в лесу и,..
—Так запросто мне под охрану не дают. Шпиён, должно быть? Или украл что, а?
Я рассмеялся.
Ты чего? — насупился дед,
Шпиён! Ха-ха-ха!.. Шпион, дед, надо говорить!
Это по-вашему так, а по-нашему шпиён, надо расстреливать, значится! Вот тогда и посмеешься. Есть хочешь?
Хочу,— вздохнул я.
Тогда пойдем к кухне. Только убегать не вздумай — зажигательными заряженный.— И он нежно погладил свой автомат.
Невдалеке от нас, возле подвод, замаскированных ветками, заиграл баян, и несколько мужских голосов на мотив «Катюши» запели:
Шелестели яблоня и груши,
По садам весенний аромат.
Выходила на берег Катюша
И в руках держала автомат.
Выходила, взором обводила
Над рекой крутые берега —
Партизанка юная следила
За движеньем лютого врага!..
«Партизанка юная следила! Партизанка!..» — значит, это наши! Наши! Не может быть, чтоб враги так пели! Не может быть! Наши!..— Сердце во мне забилось порывисто и часто.— Наши!»
Эх, фашисты-гады, поглядите,
Кто стоит под елью у реки,
Эта девушка — народный мститель, .
Не уйти вам от ее руки!..
Слушая песню, я всматривался в лица тех, которые пели, и внезапно баянист с рыжими усиками, одетый в старую, потрепанную венгерскую форму, показался мне очень знакомым. Я где-то видел этого человека.
—Мед еры! — закричал я, вспомнив того мадьяра, который когда-то жил у деда Остапа.—Медеры! Медеры!
Песня оборвалась. Баянист швырнул на подводу баян и бросился ко мне:
- Кичи?! Петер?!
- Медеры!
Мы, словно братья, обнялись. Дед-конвоир удивленно развел руками и, вздыхая, проговорил:
- Ну и чудо...
- Как вы сюда попали, Медеры?— спросил я, радуясь счастливому случаю.
- Биль в концлагере... Партизаны освободи ль!
- Это я виноват, что вы попали в концлагерь. Научил петь «Катюшу».
- Нем... Не-ет.— Медеры, возражая, замахал рукой.— Модяр нем серетем, не люби Гитлер! Гитлер капут!..
И венгр тихо, выразительно запел «Катюшу».
—Теперь другой «Катуша»,— весело произнес Медеры,— партизанский «Катуша»! Петер партизан?
Я кивнул головой.
- Кичи партизан! Маленький партизан! — говорил Медеры, тряся мою руку.
Из штабной землянки выглянул радист.
- Эй, дед Ефим, ведите хлопца! — крикнул он. Дед направил на меня дуло:
Пошли.
- Что это есть? — удивился венгр и пошел следом за нами. Ни деда Ефима, который конвоировал, ни венгра Медеры
в штаб не впустили. Они остались на дворе, бог весть что думая обо мне.
В землянке на этот раз было только трое: русый парень-радист в кожанке, седобровый бородач и еще какой-то худощавый стройный мужчина в командирской форме, с маузером в деревянной кобуре. На столике лежала моя цигарка-радиограмма и листок бумаги, мелко исписанный карандашом. В углу землянки валялся парашютный шелк и стояла дюжина автоматов. На бревенчатой стене возле оконца были налеплены газетные и журнальные вырезки: «Парад на Красной площади в Москве», «Мавзолей Ленина». Почему я не заметил их в первый раз? Вероятно, потому, что тогда было полно народу, и я, наверное, немного растерялся. А может, потому, что было очень накурено и возле стены стояли люди.