— Ну, парень,— сказал бородач, поднимаясь из-за стола,— твою цигарку мы расшифровали. Теперь тебе таиться нечего. Говори, куда и от кого ты шел.
И действительно, теперь таиться не нужно: это свои, партизаны! Я стал по стойке «смирно» и по-военному ответил:
— Я из Киева, товарищ начальник! Меня прислали к вам подпольщики.
На лицах партизан мелькнула тень удивления — видно, они такого ответа не ждали.
- Тебя как звать? — спросил тот, что был с маузером.
- Петро Вишняк, а что?
- Ничего,— усмехнулся он,-— садись,— и подсунул мне ящик.
Я присел к столу и хотел было что-то сказать, но меня опередил бородач:
- Подпольщик, значит, Петро?
- Подпольщик.
- Почему же ты сразу не сказал?
- Конспирация: думал, что к бандитам попал.
- Может, Катя Дидусь напугала?
- Какая Катя?
- А та, что привела тебя сюда. Та, что из автомата стреляла.
- Больно испугался ее! Это вон тот, в немецком, заставил меня насторожиться. Говорит: «А-а, ведь это тот самый, что напрашивался коней пасти». Ну, я и подумал, что опять к бандеровцам угодил.
- А что это, Петя, за цигарка? — спросил бородач.
- Да вы же говорили, что расшифровали!
—Это мы так сказали, потому что не знали, что перед нами подпольщик!..
Я рассказал им о радиограмме, о Киеве и Левашове, о Медеры, которого когда-то научил петь «Катюшу».
—Смекалистый парнишка,— похвалил меня бородач,— нам бы такого в разведчики. Правда, товарищи?.. Оставайся у нас, Петя...
Я с большим удовольствием остался бы, мне очень не хотелось расставаться с партизанами. Здесь куда лучше, чем в подполье, Здесь можно, не боясь ничего, ходить с оружием. Свободно разговаривать, петь советские песни. Здесь кругом свои. Но долг требовал возвратиться в подполье. В Киеве меня ждали Левашов и синеглазая Волошка.
Обмануть их доверие, оставить одних я не мог и не имел права.
—Благодарю, товарищ начальник,— ответил я,— но мне нельзя: подпольщики ждут.
—Смотри, какой молодец! — усмехнулся радист.
—После этого он мне еще больше нравится! — сказал бородатый начальник,
Немного поговорив, партизаны застелили газетой стол, достали из ящика несколько банок консервов, кусок сала, хлеба и посадили меня рядом с собой обедать, К столу пригласили также венгра Медеры и деда Ефима.
Во время обеда потекла теплая дружеская беседа. Я со всеми познакомился и очень много узнал интересного.
Седобровый бородач, которого я называл начальником, действительно оказался начальником штаба житомирского соединения имени Маликова, фамилия его Дубравин, а звать Иван Дмитриевич. Когда мне сказали, что ему всего сорок шесть лет, я не поверил. Но, хорошенько присмотревшись к карим блестящим глазам и искренней улыбке, которая скупо проясняла его добродушное лицо, я убедился в этом: снять бороду и усы, и он станет значительно моложе. Чуб у него черный, только борода и брови почему-то седые. Должно быть, это потому, что Иван Дмитриевич почти с детства служит в армии. Любопытно, что во время гражданской войны он тоже был партизаном на Украине.
Тот, что в командирской форме, с маузером,— Ничипоренко Александр Емельянович. Ему лет тридцать, но по виду он кажется немного старше. Худощавое лицо, две глубокие морщины на переносице. В светлых глазах какая-то печаль и строгость. И все-таки он добродушный — усмехается, шутит. Он представитель партии, но об этом не говорит. Дед Ефим шепнул мне по секрету, что он политком — сам секретарь Олевского райпарткома.
Комсомольцу-радисту Ивану Кудакову двадцать четыре года, а на вид можно дать меньше. Он был высокий, плечистый, светловолосый. Перед самой войной Кудаков закончил машиностроительный институт, но работать ему не пришлось — война заставила сменить профессию инженера на радиста. Я с уважением и особенной завистью смотрел на него: каждые сутки он связывается с Большой землей, каждую ночь «разговаривает» с Москвой!...
А про «деда-шпиёна» я узнал такое, что даже во сне не приснится!
Жил дед Ефим вдвоем со своей старухой под Коростенем и охранял там колхозное добро. Охранял, пока в село не ворвались фашисты, пока не разграбили они кладовые. Свежеиспеченные полицейские сломали дедов дробовик — подарок правления артели за безупречную работу, обломки выбросили в крапиву и, пугая выстрелами из немецких автоматов, прогнали старика с колхозного двора. Долго дед Ефим не находил себе места, не мог перенести оскорбления, не мог видеть в селе врагов. Но, как-то услыхав где-то краем уха, что появились партизаны, бывший сторож взял в руку корзинку и, как будто по