Спасибо, доктор,— сказал дядя,— завтра получите дополнительную карточку на соль и галеты.
Весьма вам благодарен, господин. Весьма благодарен.— Доктор низко поклонился.— Весьма благодарен, господин.
Мне было жаль старого доктора и вместе с тем ужасно противно: прикажи ему дядя лизать ноги, он, не задумываясь, лизал бы их. Вот жизнь настала!..
Когда все вышли, я опять по привычке укрылся с головой одеялом и начал думать.
Думал обо всем, о гитлеровцах и Красной Армии, о подпольщиках и гестапо, о партизанах и Волошке. И всегда мне вспоминались мои родители, Городница, довоенная жизнь. Перед глазами вставала школа, где я учился, учителя, друзья... Как хорошо было до войны! Если бы не фашисты, всегда было бы так.
В комнату еще раз вошел дядя, а потом беспрестанно наведывался денщик Ганс. Я всякий раз делал вид, что сплю: не хотелось никого видеть, ни с кем разговаривать.
«Надо бежать! Надо бежать!» — внезапно твердо решил я и, вскочив, бросился к окну.
Спальня была на втором этаже, однако попасть вниз было нетрудно: рядом с окном находилась водосточная труба. По ней, когда на дворе совсем стемнеет, я намеревался спуститься во двор, а потом перемахнуть через ограду и — прощайте, поминайте, как звали!.. План побега казался мне настолько простым и выполнимым, что я чуть не заплясал от радости. У меня сразу поднялось настроение, захотелось жить! «Не найду Левашова, пойду к партизанам, ведь они хотели, чтоб я остался!» Но все мои планы внезапно рухнули: под кустом возле забора я заметил огромную сторожевую овчарку, а неподалеку под другим кустом — вторую. Собаки лежали, притаившись, и, казалось, только и ждали того момента, когда я начну спускаться.
— Пострелять бы вас, проклятых! — со злостью прошептал я и, упав на кровать, уткнулся носом в подушку.
И снова тревожные мысли, словно осы, налетели на меня. «Что делать? Что делать?» — больно выстукивало сердце.
Около полуночи, вконец обессилев, я заснул. Но и во сне не было покоя: до самого утра снился мне чудной дед-партизан с автоматом на груди. Он набрасывал мне на голову сачок и, дергая за ручку, презрительно покрикивал: «Шпиён! Шпиён! Шпиён!»
Переволновавшись, я тяжело заболел. Какая-то страшная слабость овладела мной, темнело в глазах, ужасно болела голова и, словно иголкой, больно покалывало сердце. Несколько раз на день ко мне приходил врач и немецкий профессор из окружного госпиталя. Три раза в сутки мне делали болезненные уколы камфары, заставляли пить противные, горькие микстуры. Все советовали лежать, все прописывали покой.
Но его не было, этого покоя... Чем дальше, тем больше я волновался, положение, в которое я попал, казалось мне безвыходным. Теперь не только эсэсовец у ворот с автоматом и овчарка под забором задерживали меня здесь, но еще и проклятая, непрошеная болезнь держала...
ШТУРМШАРФЮРЕР СС МАГДЕНБУРГ
Правду говорят врачи: в здоровом теле — здоровый дух. Поправившись, я совсем по-другому стал смотреть на жизнь, И твердо решил разыскать в городе Левашова. Из подслушанных мною разговоров, которые дядя вел каждый день по телефону, я узнал о том, что комиссар не в гестапо, он где-то на свободе и продолжает действовать.
Постепенно я свыкся со всем окружающим и, как говорят, вошел в свои права племянника штурмбанфюрера СС. Достаточно было мне скривить в недовольной гримасе губы, как денщик Ганс немедленно вытягивался и, слащаво улыбаясь, готов был выполнить любое мое приказание.
Дядя последнее время мало бывал дома, и я мог гулять где мне захочется. Оказалось, что я имею право свободно выходить даже в город. Часовой у ворот лишь вставал «смирно» и отдавал мне честь.
От дяди я решил не убегать до тех пор, пока не свяжусь с подпольщиками, потому что знал, что он начнет меня разыскивать и все-таки найдет в городе.
Мне сшили черный шерстяной костюм и модельные туфли. Дядя выдал немецкий пропуск, по которому я имел право заходить даже в управление гестапо. У полицейских, иногда задерживавших меня в городе, руки так и дрожали при виде этого документа. Они с уважением и страхом смотрели на меня и всегда вежливо извинялись.
Я ходил повсюду, но комиссара Левашова никак не мог найти.
Последней известной мне была явка на квартире «Лексея» (куда я заносил туфли с запиской под каблуком). Серое здание я хорошо помнил и, выбрав удобный момент, немедленно направился туда. Последняя явка, последняя надежда... С волнением я вошел в темное парадное и по скользким, отполированным ногами ступенькам поднялся на третий этаж. Сердце забилось порывисто и часто — еще несколько минут, и я узнаю, где Левашов. Найдя на двери кнопку, я хотел было позвонить, но сразу же из лифтерской клетки кто-то выскочил и сильно ударил меня чем-то твердым по голове. Острая боль дошла до самого сердца, и я потерял сознание.