Не найдя подпольщиков, я окончательно пал духом. Два дня ходил сам не свой, а потом решил убить дядю и с его оружием пойти в лес на поиски партизан.
В обед дядя почему-то пристально на меня посмотрел, сердито буркнул:
Где твоя одежда, в которой я тебя нашел?,
Я... я не знаю. Это Ганс ее куда-то дел.
Позови Ганса!
Сердце мое чувствовало что-то недоброе. «Он, видно, подозревает,— решил я,— он, должно быть, знает, что я подпольщик, только долго выжидал, хотел выследить остальных. А теперь, увидев, что от меня нет никакого проку, бросит меня в камеру и начнет мучить... Зачем он спросил меня про одежду?»
—А ну, переоденься, Петер,— приказал дядя, когда денщик Ганс принес мою старую, потрепанную одежду.
Руки у меня дрожали, на глаза навернулись слезы. Я ругал себя в душе, что при первом удобном случае не сбежал отсюда.
—Ну-ну! Скорей! Скорей! — подгонял меня дядя. И, когда я переоделся, подозвал меня к себе.
Я подошел к столу, на котором лежала пачка мятых листовок.
—Читай,— сказал дядя, указав на них пальцем.
Я стоял неподвижно, делая вид, словно ничего не понимаю.
—Читай,— повторил он, пристально глядя на меня.
От w его острого взгляда меня словно иголкой кольнуло в сердце.
—Читай!..
Я взял листовку и начал читать. С первых слов: «Дорогие товарищи!» —на душе стало как-то тепло и радостно. Эти дорогие сердцу слова в одно мгновение развеяли все мое горе, изгнали страх и придали силу.
—Читай громче! —командовал дядя.
Но я и без того, вероятно, начал бы читать громко — ведь это наши листовки, их выпускает комиссар Левашов!
Читал я хорошо, медленно, с душой, делая в нужных местах паузу. Мой голос то поднимался, раздаваясь на всю комнату, то резко понижался или на какое-то мгновение стихал.
Дядя сидел рядом и терпеливо слушал. Когда я закончил одну листовку, он подал другую. Только от последних слов:
«Смерть немецким захватчикам!» — которые я прочел громче, дядя немного побледнел и нервно затянулся сигарой. Наконец он не вытерпел, встал и сказал:
—Хватит! Пошли!
В коридоре он набросил на меня плащ, а во дворе приказал сесть в машину. Мы подъехали к гестапо. Но не с парадного входа, как раньше, а почему-то с черного, через двор.
«Вот и все,— горько подумал я.— отвоевался...»
В кабинете, куда мы вошли, сидел штурмшарфюрер СС Фридрих Магденбург и какой-то рыжий незнакомый толстяк в сером гражданском костюме.
—Так это он? — спросил «гражданский», указав на меня сигарой.
—Он, герр гауптштурмфюрер СС,— ответил Крейзель. Гауптштурмфюрер СС, встав из-за стола, подошел к окну
и начал внимательно со всех сторон меня осматривать.
Ну что ж, герр штурмбанфюрер СС,— сказал он,— вид у него и в самом деле подпольщика! А взгляд-то какой!.. Разрешите заняться?
Да. Прошу,— ответил дядя и почему-то похлопал меня по плечу.
«Попался! — мелькнуло у меня в голове.— Это он, собака, выдал...» — И я с презрением посмотрел на штурмшарфюрера СС Магденбурга.
—Взгляд-то какой у него! Прекрасно! — опять воскликнул «гражданский», подойдя ко мне.
Мне было не страшно. Сразу же какая-то апатия овладела мной, и мне было уже все равно, что сделают со мной. Говорят, такое состояние бывает у людей перед расстрелом.
Через несколько минут дядя с Магденбургом куда-то ушли, и я остался с «гражданским».
Выяснилось, что в полицию попалась шестнадцатилетняя комсомолка, которая, распространяя листовки, допустила большую, не свойственную подпольщикам неосторожность: среди белого дня на базаре она раздавала женщинам сообщение Совинформбюро. Но в гестапо девушка мужественно переносила пытки и ни на какие вопросы не отвечала.
Тогда мой дядя пошел на хитрость. Он решил использовать своего племянника в роли провокатора. С этой целью меня переодел и терпеливо знакомил с листовками.
—Мне поручено тебя проинструктировать,— сказал «гражданский»,— ты должен использовать свое положение, мальчик. Комсомолка, наверное, тебе поверит, что ты подпольщик! Ха-ха-ха-ха!.. Взгляд у тебя как раз подходящий. Скажешь ей, что ты распространял листовки. Давал тебе их один малознакомый человек, который работает на заводе или, лучше, в типографии. А вообще, старайся как можно меньше о себе рассказывать. Больше слушай и запоминай. Особенно расспрашивать комсомолку не следует, это сразу же вызовет подозрение. Лучше всего в таком случае ругать гитлеровцев и сочувствовать девушке. Когда у человека горе и ты хорошо к нему относишься, то он становится чутким, доверчивым, разговорчивым... «Друзья познаются в беде»,— гласит русская поговорка!