-— Товарищ командир... Отец!..— Я склонился над ним, на глаза навернулись слезы.
—Ползи,— шепнул Левашов, протягивая сумку.
Я не мог оставить в беде человека, такого близкого, родного.
—Ну? — сказал он решительно.— Чего медлишь? Я на секунду прижался к его груди.
—Прощай, сынок,— шепнул ласково комиссар.— Расти человеком!— и, обняв меня, поцеловал.
Я быстро пополз в сторону, где не было еще фашистов. Левашов прикрывал меня. Но вскоре его автомат замолк. «Кончились патроны,— с ужасом подумал я. - «Осталась одна граната...»
Наступила мертвая тишина. Добравшись до опушки, я оглянулся. И тут раздался оглушительный взрыв, от которого вздрогнул и эхом отозвался старый лес.
«Противотанковая граната... Левашов!..— мелькнуло у меня в голове.— Что я теперь буду делать без него?.. Куда мне деваться?..»
И я заплакал. А сердце в ту минуту так сжалось, что чуть не остановилось. Однако я сразу же опомнился: по мне открыли огонь из пулемета. Прячась за толстые деревья, я начал отходить все дальше и дальше в глубь леса.
УГЛЕВЦЫ
Густой сосновый бор тянулся без конца. Глубоко проваливаясь в снег, я пытался выбраться из леса, но не находил дороги. Колючий снег слепил глаза, больно ударял по обмороженному лицу. Вторые сутки после гибели Левашова я бродил по лесу, выбился совсем из сил, потерял надежду на встречу с людьми. Очень хотелось есть, а еще больше спать. Заснуть бы хоть на одну минуту, пускай даже стоя. Но спать не имел права: заснуть — это замерзнуть. С большим усилием переставлял я непослушные ноги. Часто падал в снег, кричал, но своего голоса и сам не слышал...
Так, вероятно, и замерз бы, если бы не проходили мимо какие-то люди. Они подобрали меня, и через час я уже был в большой теплой землянке. Тут меня раздели и, не дав опомниться, напоили спиртом. Кто эти вооруженные, в кожанках люди, я не знал. Однако, судя по тому, как они поступали со мной, как оттирали мои руки, ноги, я понял, что это свои, и заснул крепким сном.
Когда проснулся, ко мне подошел высокий, стройный, лет тридцати мужчина, одетый в военную гимнастерку, с пистолетом на боку. Из-под темно-серой кубанки с красным лычком выбивался густой черный чуб. Ласковые серые глаза блестели, на губах была легкая, приветливая улыбка.
—А, проснулся наш герой,— сказал он, поправляя на мне шинель,— как себя чувствуешь?
—Ничего...
—Молодец! А теперь давай знакомиться: Углев Сергей Николаевич.— Он подал мне руку.— Командир диверсионной группы.
—Петро...— сказал я несмело и замялся.
По всему было видно, что такой ответ не удовлетворил ни командира, ни бойцов, которые стояли рядом. Все смотрели на документы Левашова, которые лежали возле меня, и молча чего-то ждали. О чем говорить, я не знал, потому что не совсем был уверен, что передо мной свои.
Внезапно где-то неподалеку раздались выстрелы. Люди, хватая оружие, начали выскакивать из землянки.
—Скорее одевайся, Петя,— сказал Углев и тоже выбежал во двор.
Стрельба с каждой минутой становилась все яростнее. Стреляли почти возле самой землянки.
Пока я собрался, все неожиданно смолкло. Я припал к оконцу: на снегу лежали четыре трупа гитлеровцев, а немного поодаль перед Углевым стояли с поднятыми руками три лыжника-эсэсовца.
Сомнение как рукой сняло: свои!..
Первым в землянку возвратился командир Сергей Николаевич Углев.
—Ну что, малый, испугался? Это у нас бывает... По твоему следу, вероятно, шли... Ты откуда?
Я все рассказал о себе и Левашове.
—Мы так и поняли, что ты парень необыкновенный! — И Углев дружески похлопал меня по плечу.
Отдохнув, я собрался идти туда, где был назначен сбор подпольщиков.
ПАРТИЗАНСКАЯ СМЕКАЛКА
Когда пленных эсэсовцев вывели из землянки, Углев поднялся с места, закурил.
Плохи дела наши, товарищи,— сказал он, затягиваясь горьким дымом,— мы опять в окружении. Новое прочесывание этой делянки леса не случайное, мы оказались весьма неспокойными соседями Коростеньского узла. От нас решили избавиться. А нам приказано ни в коем случае не покидать этот район — это самое уязвимое место для оккупантов. Уйдем отсюда, потеряем связь с подпольщиками, не будем знать, когда пройдет какой эшелон. И тогда наша работа сойдет на нет. Надо что-то делать. У кого по этому поводу будут какие соображения?
У меня,— поднялся молодой партизан, обвешанный лентами патронов.— Я думаю, что нам следует сделать так, как в прошлый раз: нужно зайти карателям в спину.