—Я не понимаю, Петер,—заговорил штурмшарфюрер СС Магденбург подчеркнуто спокойно, тихо, как будто ласково,— почему ты такой нерассудительный. Германское командование может тебе хорошо заплатить. Ты теряешь много денег! Мог бы поехать в Италию, на Капри или во Францию, в Париж. Можешь выехать в Югославию... До самой старости тебе хватило бы денег на гулянья!.. Ты увидел бы много нового, интересного. Тебе не нужно будет работать, ты можешь даже и не учиться, как захочешь, карьера сама к тебе придет, за такие деньги можно что угодно купить!.. Я догадываюсь, о чем ты думаешь. «Совесть», «предательство» — эти слова вертятся у тебя в голове... Совесть, да будет тебе известно, это порок человеческого общества. «Я освобождаю человека,—учит фюрер,— от уничтожающей химеры, которая называется совестью. Совесть, как и образование, калечит человека». А относительно так называемого предательства, ты никого не предаешь, большевики тебе вовсе не нужны... Скоро мы их перестреляем, как собак. Ну скажи, разве это разумно?.. Тебе только четырнадцать лет, а ты уже на тот свет собираешься, и, главное, добровольно. Будь рассудительным, Петер, назови хотя бы одну явку подпольщиков.
Я молчал.
-Ну!..
-Не знаю никаких явок...
-Говори, пока не поздно!
-Я ничего не знаю... Никаких явок...— повторил я.
-Доннер веттер! — не выдержав, выругался штурмшарфюрер СС— Я развяжу тебе язык.— В руке у него появилась короткая ременная нагайка. Размахивая ею, он кричал: — Тут свинцовый наконечник, кожа лопнет, если ударю! Лучше отвечай, где явка! Отвечай!..
Озверелый гестаповец начал свирепо хлестать меня нагайкой. Я скорчился от острой боли. Заныла, затекла спина, словно к ней приложили раскаленное железо.
—Отвечай!..
Я больше не мог терпеть и, не выдержав, начал кричать.
—Ага, книжный герой!—шипел штурмшарфюрер.—Я проучу тебя... Подохнешь здесь, и никто не узнает! Будешь отвечать? Будешь? — И по моему телу еще чаще заходила нагайка.
Но сразу же как-то неожиданно боль притупилась. Затуманилась голова. Стало темно. Половина, на которой я лежал, вдруг отделилась от пола и вместе со мной куда-то поплыла... Дикие окрики штурмшарфюрера заглушил нарастающий гул моторов.
Я увидел танки... Наши советские танки. Немцы бежали, бросали оружие, поднимали вверх дрожащие руки. «Сюда, сюда, тут они попрятались!» — начал показывать я танкистам. Откуда-то выскочил штурмшарфюрер СС Магденбург, оборванный, босой, без оружия. Подняв вверх руки, он запричитал: «Ты будешь отвечать? Будешь?»
На станции загудел паровоз. Туда бросились бежать люди с цветами. Побежал и я... Сразу же на платформе увидел комиссара Левашова...
-«Ты почему опаздываешь, Петя? — спросил он, протягивая руку.— Давай влезай, поедем в Москву...»
Я забрался к нему.
-«Как?.. Вы воскресли, товарищ комиссар?» «А я и не умирал. Рано ты меня похоронил...» «Как?!»
-«Очень просто. Ты что, не знаешь? Люди с чистой совестью не умирают...»
-«А штурмшарфюрер СС говорит, что нет совести...»
-«Не верь, Петя, фашистской болтовне...»
-«Скажите, Виталий Иванович, а у меня совесть чиста?..»
-«Думаю, что да, ты гестаповцам никого не выдал, молодец!..— И комиссар протянул мне орден Ленина.— Носи его, ты заслужил...»
Паровоз загудел и поехал быстро-быстро... В лесу внезапно раздался оглушительный взрыв, и эшелон, словно игрушечный, полетел под откос. Его подорвали, оказывается, углевцы... «Зачем они это сделали?.. Ведь это не тот эшелон, а наш...»
Меня тяжело ранило, мне стало больно... Откуда-то появилась Волошка — в белом платье, с распущенными золотыми волосами... Низко наклонившись надо мной, она продекламировала:
Закончится скоро гроза.
У матерей прояснятся глаза.
Наше время придет —
Сгинут фашисты.
Снова солнце взойдет.
Станет небо безоблачным, чистым...
-«Валя!..— вскрикнул я, протягивая к ней руки.— Валя!» От моего крика Волошка куда-то исчезла, а вместо нее я увидел штурмшарфюрера СС Магденбурга...
—Ты будешь отвечать? Будешь? — кричал он, истязая меня нагайкой.
«Я бредил... я бредил!..» — мелькнуло у меня в голове.
В кабинет вошли какие-то люди. Меня облили холодной водой, бросили на носилки и куда-то понесли. Скоро я услыхал знакомый скрип двери. Это была моя камера. Тут меня сбросили с носилок и еще раз обдали холодной водой. От воды мне стало на мгновение приятно, а потом я опять потерял сознание...
Ночью нестерпимо хотелось пить. G уст невольно срывалось: