С ведром в руке шла к колодцу жена Владимира Никитича. Позади нее, потирая кулачками заспанные глаза, бежала пятилетняя Марийка. Неожиданно из-за куста навстречу им появились двое вооруженных.
—Фашисты!.. — крикнула женщина и бросилась к хате. Но не добежала: автоматная очередь скосила ее.
Марийка с плачем бросилась к матери, упала перед ней на колени, но прикоснуться боялась: через пробитую пулями одежду проступала кровь...
—Гады!.. — прохрипел Хильчук, посылая очередь из автомата.
Нам ответили огнем со всех сторон. Нас окружили.
Из хаты выбежали перепуганные женщины, дети. Их фашисты хватали и угоняли в лес. Мы стреляли редко, так как патронов было немного, а кроме того, нам мешали свои люди. Гитлеровцы совсем перестали стрелять: им хотелось взять нас живьем.
—Эй, Хильчук, слезай, все равно тебе не избежать кары!.. — кричал кто-то по-украински.
Глянув в ту сторону, Владимир Никитич со злостью прошипел:
—Староста... Пес паршивый, это он привел фашистов,— и выстрелил, но тот успел спрятаться за угол дома.
Быстро летели минуты, а с ними таяли и наши боеприпасы. Вокруг были враги, кровожадные, лютые. Гибели не миновать, это мы твердо знали и не боялись смерти. Мы готовы были на какую угодно смерть, на какие угодно муки, но вместе с тем хотелось жить. Очень хотелось жить... Ведь так мало мы прожили: мне четырнадцать лет, а моему товарищу двадцать девять...
У нас кончились патроны. Гитлеровцы поняли это, но лезть к нам не отваживались. Они толпились возле лестницы, о чем-то спорили.
У Хильчука было несколько толовых шашек, он привязал
их себе к поясу, вставил капсюль. Потом вытащил из кармана пистолет, в котором были еще три патрона, молча протянул мне.
Настали минуты прощания. Последние минуты нашей жизни... О многом хотелось сказать в тот миг, но мы стояли молча. Владимир Никитич прижал меня к груди, поцеловал. Спичкой он спокойно, медленно поджег шнур и быстро соскочил вниз к фашистам.
Раздался оглушительный взрыв, вздрогнула хатка и осела. Теперь моя очередь...
Война! Сколько она забрала от меня близких, дорогих людей!.. А сколько еще проглотит, ненасытное черное чудовище! Я приложил к виску пистолет, но вдруг в оконце показалась голова полицейского. Я выстрелил... Не попал. Выстрелил... Не попал. Опять выстрелил, и тот словно бык заревел и полетел вниз. «Патроны последние израсходовал. Что теперь делать?.. Что делать?..»
Вдруг что-то затрещало, запахло дымом. Подожгли... Языки пламени охватили соломенную кровлю. Начало гореть сено.
Эй! Слезай, пока не поздно!.. — кричали внизу.
Собаки проклятые! — крикнул я, задыхаясь от дыма. Огонь все приближался ко мне и приближался. На мне уже
начала тлеть одежда. Прижавшись к дымоходу, я пытался прикрыть лицо от огня.
Вдруг на поляне послышались выстрелы и прокатилось громкое партизанское «ура».
«Что это?.. Свои?..»
Да, свои! Вот все ближе и отчетливее слышны знакомые, родные голоса...
Не помню, как я выскочил из огня, как разыскал своего любимого командира и припал к его груди. Говорят, что я очень плакал. Но это ничего,— бывает такое, что и солдаты плачут на войне...
На поляне постепенно смолкала стрельба.
Партизаны, узнав о подвиге Хильчука, молча начали собираться на том месте, где он погиб.
Вдруг кто-то тихо и грустно запел:
На опушке леса
Старый дуб стоит,
А под этим дубом
Партизан лежит...
Песню подхватили все. И поплыла она над лесом, печальная и тяжелая, словно свинцовая туча:
Он лежит, не дышит,
Он как будто спит...
Золотые кудри
Ветер шевелит...
НОВЫЙ, 1944
Неожиданно быстро подкралась зима. Выпал глубокий снег. Налетел лютый мороз, и все вокруг в лесу как-то притихло, словно замерло. Казалось, что птицы и звери покинули этот бор и никогда больше сюда не вернутся.
А партизаны, наоборот, стали подвижнее, неспокойнее. С каждым днем все более радостными были сведения Совинформбюро. Красная Армия подошла совсем близко — уже взят Коростень!.. Еще день-два, и мы встретимся со своими. Каким-то сладостным волнением наполнились наши сердца. Не хотелось спать, часто выходили из землянок во двор и тихой морозной ночью смотрели туда, на восток, откуда доносилась канонада...
В конце декабря наша рота вышла из леса, чтобы блокировать дорогу Белокоровичи — Олевск. Но фашисты, словно предчувствуя это, пошли другими дорогами. Очень недовольны были партизаны: им не удалось «поздравить» гитлеровцев с Новым годом.