Странно, думал я, что Карижский не тронулся умом — с этими его закидонами. Бочки с квасом доставлял в карьер, руки по ночам бегал пожимать… Его преемник Витя Качанов, тихий незлобивый человек, вызывавший у меня симпатию, сделал первый робкий шаг по разрушению мифа, но тут же сам нагородил: охватил всю стройку штабами, завесил стены графиками и диаграммами, пообещав кому-то в Москве превратить Запсиб в «стройку коммунистического сознания».
Ни шага у нас — без этих хоругвей. Опять мы рапортовали. Складывали, умножали — и рапортовали. Делили, вычитали — и снова рапортовали.
Через год Качанов уехал с сердечной болью. Уехал в Крым начальником лагеря «Спутник» — на заслуженный отдых.
А прораб Тарасенко (можно подумать — одни хохлы населяли стройку), когда мы с ним разговорились на больную тему, сказал:
— Жить надо без трёпа.
Я согласился. Только не получалось.
9Мастерами «трепа» были мы, журналисты.
Значение «Металлургстроя», крошечного средства массовой информации, первым среди нас понял Карижский. С максимальной выгодой для себя и для дела он использовал дружбу с пишущей братией.
А Шамин, дремучий партийный бюрократ, спрашивал меня: «Вы с кем-нибудь советуетесь, когда пишете? Оговариваете?» — ему не дано было управлять нами даже тогда, когда его сделали нашим куратором.
Карижский и Иван Белый делали это с большим искусством. Белый производил впечатление честного и скромного работника низового партактива. Не карьерист. Коммунист «с человеческим лицом». Ходил в телогрейке и кирзовых сапогах, как и мы. Редко повышал голос. Косил глазом, изуродованным на фронте. Не думаю, что Гарий Немченко сделал его одним из своих литературных героев из примитивного расчета. Но, читая теперь опусы моего товарища, не могу отделаться от чувства неловкости.
Я запомнил Немченко в неизменной связке с другим журналистом — постарше нас — Геннадием Емельяновым. Худой — вид язвенника — узколицый блондин, остроумец и балагур. Раз пять за день он кричал петухом, разгибая спину над столом. Или изображал Буратино воплями: «Папа Кар-р-ло!» Острый длинный нос помогал ему в этом. А коронный номер — это песенка под гитару Лейбензона. Собственно, их было две. Я слышал их еще в детстве, когда жил в районе Сухаревки. Но тут, в Сибири, они были окрашены по особому.
Стою я раз на стреме, Держу в руке карман, Как вдруг ко мне подходит Незнакомый мне граждан. Он говорит: братишечка, Могёшь меня свести Туда, где мы с тобой Могли бы время провести. Он говорит: в Марселе, брат, Такие кабаки, Такие там девчоночки, Такие коньяки. Там девушки танцуют голые, Там дамы в соболях, Лакеи носят вина, А воры носят фрак. Потом он предлагал мне деньги И жемчуга стакан, Чтоб я ему передал (ударение делалось на втором слоге) Запсибзавода план. Мы взяли того субчика, Отняли чемодан, Отняли деньги-франки И жемчуга стакан. Потом я этого субчика Отвел в НКВД. С тех пор его по тюрьмам Я не встречал нигде. Меня благодарили, Жал руку прокурор, А после посадили Под усиленный надзор.Но любимая песня была другая. Емельянов исполнял ее жалостливо, не сразу, куплет за куплетом, а с перерывами. Споет куплет — и молчит, читает мою заметку, вычеркивает лишнее. Я сижу в уголочке редакционной комнаты, жду. Вот опять запел…
Течет речка по песочку, Бережочек моет, А молодой, а инженер Начальничка молит: «Ты, начальник мой начальничек! Отпусти до дому. А надоело мне, а… (что-то такое, не помню) Жить в тоске-печали Парню молодому». (А начальник ему отвечает) «Нет, нет-нет, не отпущу тебя, Здесь работать будешь. А поработаешь годок-другой И про дом забудешь». (Молодой инженер настаивает…) «Ах, начальник мой начальничек, Грудь тоской сдавило. А как умру я, а как погибну я, Не простившись с милой».(Не помню всю песню, но финал ее каждый из нас примеривал на себя)
Умер парень, умер молодой, Пусть грустит молодка. А знать сгубила, а добра-молодца Грусть-тоска, да водка.В зависимости от настроения в финале могла быть «селедка».
Если Гарий и стал писателем, то благодаря Емельянову. Или вопреки ему. Они состязались: кто кого перепишет. Как, впрочем, и кто кого перепьет. Все чаще Гарий вырывался вперед. Но и Емельянов старался. Написал роман «Берег правый» (Запсиб расположился на правом берегу Томи, ниже по течению, а на левом — город и старый КМК) — как и положено, с рабочими людьми, парторгами и комсоргами. Если бы не моя лень, я бы, наверное, тоже внес вклад в общее дело. Немченко корил меня, дарил свои книги с надписью: «Работай!» — но я безнадежно отставал от бегунов, занятый сиюминутными журналистскими хлопотами.