Со временем Алоиза привыкла к моему виду и больше не вздрагивала невольно всякий раз, когда я появлялся перед нею. Иногда она просила почитать ей - сама она читала с трудом, шевеля губами и водя по строчкам пальцем - и мне приходилось проговаривать вслух массу нелепиц, измышленных очередным Ричардсоном. Алоиза растроганно вздыхала и с жалостью смотрела на меня. Однажды я набрался смелости и прочел ей целую главу из своей повести, которую писал уже несколько лет и никак не мог закончить; Алоиза слушала с большим вниманием, даже с восхищением - и, похоже, не поняла ни слова, но очень хвалила. С тех пор Алоиза прониклась ко мне уважением, как к человеку образованному, и обращалась ко мне всякий раз, когда не могла понять какое-нибудь высокопарное выражение, встретившееся ей в сентиментальном романе. Постепенно между нами сложилась не то чтобы дружба, но некое молчаливое согласие. Я по-прежнему пребывал в своих мечтаниях, которые ревниво оберегал от чужих глаз, а Алоиза по-прежнему старалась не смотреть на мои плечи и шрам на верхней губе, и неловко молчала в моем присутствии, но уже не боялась. В ее взгляде жалость уже затмевала прежнее отвращение - я готов был поклясться, что если бы я попросил, она подала бы мне милостыню.
В те дни я потребовал, чтобы в моей комнате занавесили зеркало.
4. Мой мир рушится
После Покрова обнаружилось, что Алоиза в тяжести. К моему изумлению, всего через несколько дней после того, как Алоиза отправила мужу письмо с радостным известием, отец приехал на Мульхекальме. Он примчался в вихре пыли и солнца, привезя с собой какого-то знаменитого доктора, закатил пир горой и весь вечер на разные лады сулил ему королевскую награду, если тот сумеет хорошо позаботиться об Алоизе и о ее будущем ребенке. Сухонький старичок-доктор увлеченно разрезал пирог с почками и быстро-быстро кивал, оглушенный моим отцом, а отец говорил и смеялся еще громче, чем обычно, и еще старательнее, чем обычно, избегал смотреть на меня. Я понимал, что отец боится - боится, что у Алоизы родится такой же урод, как я, еще один урод.
- ...не о чем беспокоиться, - благодушно говорил доктор, пододвигая к себе графин с вином. - Я сделаю все, что предписывает современная медицина, а уж дальше... - он внимательно взглянул на меня сквозь пенсне в тонкой золотой оправе, - а дальше - господня воля. Так, вы говорите, ни у кого из ваших родственников или родственников госпожи Кальме-ах-Шторм не было никаких врожденных... э... отклонений?
Я замер, не донеся вилку до рта.
- Ни у кого, господин доктор, - начал было отец - и вдруг замолк, взглянув на меня. Я почувствовал, как во рту собирается кислая слюна; все вокруг поплыло, только мгновенно побледневшее лицо отца я видел совершенно отчетливо. Испугавшись, я попытался подавить тошноту, но в следующий же миг понял, что меня выворачивает прямо на стол.
Я пришел в себя через несколько минут в своей постели. Из-под полуприкрытых век я видел отца - он разговаривал с доктором на пороге комнаты; тот втолковывал ему что-то о необходимости соблюдения строгой диеты. Пожелав старику покойной ночи, отец прикрыл дверь, подошел ко мне и сел на кровать, заскрипевшую под его тяжестью.
- Ну как, тебе лучше, Альфи? - спросил он наигранно бодрым голосом.
Я кивнул.
- Прости, папа, - проговорил я слабым голосом. - Я должен был сдержаться... Не получилось...
- Пустяки, - отец поморщился. - Эй, сын, не вешай нос: доктор сказал, с годами ты наверняка окрепнешь. Я был бы рад этому, ведь скоро тебе придется слезть с этой горы, чтобы продолжить образование, - он снова отвернулся, чтобы не видеть мое тщедушное тело под тканью сорочки. - У моего наследника должно быть много чего вот здесь, - отец постучал пальцем по своему крутому лбу.
- Зачем? - неуверенно прошептал я.
Отец нахмурился.
- Что значит - зачем?
Я испугался изменившегося тона, но все же собрался с духом и продолжил:
- Зачем мне получать образование, если теперь я уже определенно проведу всю свою жизнь на Мульхекальме? Ведь у тебя скоро будет настоящий наследник...
Отец вдруг со всей силы грохнул кулаком по столику - склянки с лекарствами, звякнув, опрокинулись и покатились.
- При чем тут это! - воскликнул он, вскочив на ноги. - Альфред, с самого твоего рождения я работал как вол ради того, чтобы мой сын ни в чем не нуждался. Ты что же, думаешь, все дети живут так, как ты? Я старался для тебя, а выходит, зря - все мои старания ты воспринимаешь как должное. Я уже немолод, Альфред; когда меня не станет, кто будет заботиться о тебе? Твоя разлюбезная старая нянька, которая совсем заморочила тебе голову своими небылицами? Ты что же, собрался до самой смерти просидеть на этой чертовой горе? Ума не приложу, как у меня мог родиться такой сын, - проговорил отец в сердцах. - Мало того, что немощный, так еще и с головой не дружит. А я еще не верил в людские толки о подменышах... - отец замолчал и принялся ходить взад-вперед по комнате, яростно грохоча сапогами. - Альфи, - сказал он уже тише, удрученно. - Я просто хочу, чтобы после моей кончины ты смог сам позаботиться о себе.