- Я знаю, - отозвался я.
Отец склонился надо мной - в нос мне ударил запах вина, табака и крепкого одеколона. Коснувшись губами моего лба, отец поспешно отстранился, будто бы опасался меня раздавить. Я закрыл глаза и лежал так до тех пор, пока не услышал, как заскрипела лестница за дверью спальни.
Не могу сказать, что слова отца сильно меня задели - я уже привык к таким вспышкам гнева и знал, что отец горяч, но отходчив. Однако на этот раз фраза о «подменыше» крепко запомнилась мне.
Этой ночью я плохо спал, пока не проснулся окончательно много позже полуночи. С трудом поднявшись с постели, я закутался в одеяло и медленно подошел к книжному шкафу. Меня шатало от слабости, и когда я, наконец, добрался до него, то долго стоял, прислонившись вспотевшим лбом к холодной дверце шкафа, и никак не мог собраться с силами, чтобы открыть ее.
Как во сне я отыскал в стопках книг толстый сборник литературных сказок с надорванным корешком и залез с ним в постель. В книжке было заложено начало «Мальчика-звезды»; вынув закладку, я принялся возиться с лампой, которая отчего-то никак не разгоралась - прошло немало времени, прежде чем ее мягкий свет озарил маленький потрепанный дагерротип в моей руке. Это был мой детский снимок: перечерненный, нечеткий, он был сделан через несколько дней после моего рождения. Сколько я ни всматривался в личико младенца, я не мог разглядеть у него ни заячьей губы, ни кривых плеч - одно выше другого.
С заколотившимся сердцем я сунул дагерротип обратно в книгу; у меня не осталось сил на то, чтобы вернуться к шкафу, и я так и лег обнявшись с книгой. Конечно же, снимок был плохим, да еще и старым; конечно, не могло быть и речи о том, что кому-то понадобилось выкрасть младенца и заменить его другим; но ночь вползала в окно темнотой беззвездного неба, во всем доме было тихо и так темно, что казалось, слабый огонек моей лампы - единственный свет на всей Мульхекальме, а моя нестойкая душа уже слишком давно была опьянена дурманом Волшебства...
Я лежал повернувшись лицом к окну и бездумно смотрел на размытые линии ветвей, уже почти голых - лишь сиротливые желтые листочки покачивались то тут, то там. Туман сгущался, отчего и деревья, и заглядывающая ко мне в комнату бледная луна казались таинственными, даже жутковатыми, словно я оказался в какой-то небывалой стране, где никогда не встает солнце. Деревья медленно покачивались, то появляясь, то вновь исчезая в тумане - они напоминали странных, страшных существ, и мне начало казаться, что за стволами, едва заметные в тумане, вот-вот вспыхнут крохотные нечеловеческие глазки. У самого оконного стекла, проникая за решетку, неподвижно застыла тонкая веточка. Весной она дивно зеленела упругими почками, а летом ее пышная зелень заслоняла половину окна, но сейчас она блестела, вся заледенелая: накануне шел дождь, а вечером вдруг ударил мороз, и льдом покрылись веточки и сухие сережки, отчего вся ветка переливалась, будто хрустальная, облитая лунным светом. Это была удивительная картина, прекрасная и нереальная - должно быть, деревья с такими ветвями росли в царстве Снежной королевы. Глядя на хрустальную веточку, я забылся беспокойным сном, в котором деревья за моим окном превратились в дремучий лес, затопленный густым туманом, и лес этот полнился эхом чьих-то тихих, нечеловечески переливчатых голосов. Крохотные бурые существа перебегали от ствола к стволу, вспыхивая звериными глазками, а вдали, в самой чащобе, плыли по волнам тьмы и тумана бледные огоньки.
5. Дивный народ
Наутро, едва рассвело, я поднялся с постели совершенно разбитый. Кое-как одевшись, я не дожидаясь завтрака отправился к комнате Алоизы. Стараясь не обращать внимания на волны головной боли, я постучал. Никто не отозвался. Наконец я решился войти - и обнаружил, что комната пуста: ну конечно, ведь приехал отец, и Алоиза теперь спит с ним в мрачной парадной спальне. Почувствовав головокружение - вчерашняя слабость все еще давала о себе знать - я тяжело опустился на обтянутый небесно-голубым атласом пуфик перед золоченым трюмо.