- Господин Альфред, - позвал испуганный голос. - Господин Альфред, что с вами? Вам плохо? - я с усилием разлепил веки и увидел перед собой обеспокоенное личико Алоизы, ставшее совсем некрасивым от волнения.
- Доброе утро, - сипло пробормотал я, моргая.
- Я схожу за доктором, - с готовностью сказала Алоиза.
- Спасибо, не нужно, - отозвался я, с сомнением оглядывая ее: Алоиза стояла надо мной в пестром шелковом халате и папильотках, от которых ее пухлое лицо выглядело еще глупее. - Послушайте, Алоиза. Вы не могли бы выполнить одну мою просьбу?
- Какую просьбу, господин Альфред? - спросила она с опаской, не решаясь отказать мне сразу.
Придерживаясь за трюмо, я поднялся на ноги.
- В парадной спальне на прикроватной тумбе лежит книга - отец записывает в нее разные памятные даты. Понимаете? Большая толстая книга, похожая на гроссбух, в кожаном переплете с тиснением. Принесите мне ее. Только чтобы отец не увидел, хорошо?
Алоиза совсем перепугалась.
- Чтобы Тео не увидел? А он... не рассердится на меня? В этом нет ничего плохого, господин Альфред?
- Нет, ничего плохого, не бойтесь, - пообещал я. - Только ступайте скорее, а то отец проснется. Алоиза, сделайте это для меня, это важно, понимаете? Очень важно.
Алоиза явно колебалась между страхом перед мужем и жалостью ко мне. Наконец она собралась с духом и, таясь, на цыпочках побежала к парадной спальне.
* * *
Книга оказалась тяжелой - я еле удержал ее в руках, когда Алоиза передала ее мне. Раскрыв ее, я принялся переворачивать уже пожелтевшие начальные страницы, края которых осыпались бумажной трухой под моими пальцами. Чернила поблекли, и я с трудом отыскал заметку от 24 сентября 18** года, в которой отцовским размашистым почерком было записано: «Сегодня в 8 часов вечера Матильда родила сына. Думаю окрестить его Альфредом». Слово «родила» было написано через «е» - эта ошибка отчего-то покоробила меня. Рядом с короткой записью отца было приписано другой рукой: «Роды тяжелые. Госпожа ван Поот наконец разрешилась крепким здоровым младенцем. Состояние матери...» - я вздрогнул и вернулся к первой строчке: «Госпожа ван Поот разрешилась крепким здоровым младенцем». Словно для того, чтобы убедиться, я перечитал несколько раз: «...крепким здоровым младенцем».
- Что там, господин Альфред? - робко спросила Алоиза, заглядывая мне через плечо.
Я поспешно захлопнул книгу.
- Отнесите ее обратно, - сказал я как можно равнодушней.
Алоиза взяла книгу у меня из рук и нерешительно пошла к двери спальни, поглядывая на меня с заботой и страхом. Я отвернулся. Не может быть того, что ни отец, ни тем более домашний лекарь, прослуживший у нас около двадцати лет, не упомянули бы об уродстве новорожденного. Я еще могу предположить, что хромота и кривые плечи появились позже, но заячья губа - врожденный порок. И в высшей степени странно для «крепкого здорового младенца» уже через несколько дней превратиться в болезненное создание, стоящее на пороге смерти.
- Господин Альфред, - Алоиза обернулась ко мне,взявшись за дверную ручку и с трудом удерживая другой рукой книгу. - С вами правда все в порядке? Вы так побледнели...
Я поднял на нее глаза.
- Алоиза, вы слышали когда-нибудь... о подменышах? - произнес я тихо, сам не понимая, для чего говорю ей это.
- О подменышах? - удивленно засмеялась она. - Это такие уродцы из сказок, которых эльфы подкладывают людям вместо украденных детей? Но к чему вы клоните, господин Альфред? Что-то я не пойму.
- Все просто, Алоиза, - ответил я спокойно. - Я и есть подменыш.
Я ждал, что Алоиза не поверит мне, сочтет сумасшедшим или поднимет на смех - но она вдруг тихо вскрикнула и побелела как полотно, глядя на меня с ужасом и болью.
- Альфред, - выдохнула она, безотчетно прижав к груди книгу. - О Альфред, бедняжка! Какое несчастье! - она склонила голову, и я к изумлению своему понял, что Алоиза тихо плачет.
Растроганный, я сделал к ней несколько шагов.
- Алоиза, не надо, - сказал я, - не надо плакать. Я предчувствовал это уже давно. Запись в книге стала для меня лишь последним доказательством. Все эти годы я был здесь чужим, лишним, и не было мне счастья среди людей. Я ухожу - так будет правильно. Я ухожу в Эльвенфальген. О чем горевать, Алоиза? - ведь я наконец обрету покой - там, в лесу, со своим народом. Со своими... родными.
Я решительно подошел к двери и вышел, миновав удрученную Алоизу. Когда я проходил мимо нее, она вновь посмотрела на меня, но остановить не решилась; ее светлые глаза были полны слез и сострадания. Я вспомнил, как однажды дети нашей кухарки притащили больного котенка - Алоиза очень жалела его, даже плакала, когда он умер; сейчас она смотрела на меня точно так же.