Столько долгих и жестоких дней.
Ты так близко… Близко! В сердце самом:
И в моём, и в сердце всей войны.
Так хочу я быть с тобою рядом,
Только в обстоятельствах иных:
В новом дне под мирным небосводом,
И чтоб счастье теплилось в груди.
Но в борьбе за общую свободу
Я привёл войну к твоей двери.
Ночь на город опустилась низко,
Нас объяла липкой темнотой.
Ты теперь ко мне опасно близко.
Я боюсь забрать тебя с собой,
Вместо слов молитвы, русый локон
Прижимаю к сердцу. Отчего
Я средь тысяч незажжённых окон
Точно знаю, где искать твоё?
Последние строки именно этого стихотворения вспомнились Рэину, пока он сидел взаперти. Он слышал их не раз. Кажется, «Незажжённые окна» даже были в школьной программе, но сегодня Рэин прочитал их не так, как раньше. Сегодня он сам оказался на месте того, к кому были обращены эти стихи. Он стал тем, кого Иджи не забрала с собой.
Был ли Рэин мишенью сам по себе или представлял ценность только вместе с сестрой — этого он не знал, но вполне допускал второй вариант. В конце концов, если террористы обладали информацией об их способностях, они могли понимать, насколько Рэин бесполезен в сравнении с Иджи. Значит ли это, что он всего лишь оказался «опасно близко» к человеку, за которым велась настоящая охота? Если так, то Эйон вообще мало что понимал в жизни. Рэин бы предпочёл отправиться вслед за своей семьёй, и жена Эйона (а именно ей и было посвящено это стихотворение) наверняка желала бы того же, если бы её муж погиб в том бою.
Из дальнего конца помещения донёсся приглушённый звук рации. Это напомнило Рэину о том, что он всё время находился в обществе Вальдау. Несколько секунд спустя он и сам показался из-за стеллажей.
— Господин Эрвент скоро освободится. Если вы готовы к разговору, я провожу вас в его кабинет.
Рэин молча кивнул. В глубине души он чувствовал, что Иджи не пошла бы за Вальдау так просто. Она бы как минимум съязвила что-нибудь про выбор без выбора.
Они снова поднялись на второй этаж. Рэин не понял, свернули ли они в то же самое крыло, где находилась комната с зелёными стенами, или пошли в другую сторону. Он не мог найти в себе силы хотя бы попробовать разобраться в бесконечных лабиринтах одинаковых коридоров и дверей. Родители отчитали бы его за такую беспечность и невнимательность. Но их больше нет. Они больше никогда ничего ему не скажут.
Подойдя к нужной двери, Вальдау коротко постучал, и, не дожидаясь ответа, открыл её так, что его самого нельзя было увидеть из кабинета, а Рэин оказался прямо на пороге.
Эрвент сидел за столом боком к двери, окружённый ореолом света от настольной лампы. Он поднял голову от стопки бумаг, и обратил взгляд на посетителя.
— Проходи, — бросил он, вновь опуская глаза к документам.
Дверь бесшумно закрылась, как только Рэин сделал шаг. Комната, в которой он оказался, выглядела очень сдержанно. По периметру стояли одинаковые шкафы, в центре сидел Эрвент. Документы, над которыми он склонился, были разложены на несколько аккуратных стопок. Сквозь единственное окно, не такое большое, как в коридоре или общем зале, в кабинет проникал тусклый вечерний свет. Рэин даже удивился разнице между всегда ярким и претенциозным обликом Эрвента и его скромным рабочим местом.
Сделав несколько пометок в документах, Эрвент встал и подвинул к столу ещё один стул.
— Садись, — сказал он Рэину, возвращаясь обратно.
Рэин послушался, решив больше не накалять обстановку. Тем более, что он уже в некоторой мере раскаивался за своё враждебное поведение. Он внимательно всмотрелся в лицо Эрвента. Неизвестно, что случилось после их первой встречи, но явно ничего хорошего. Под глазами залегли тени, и весь его вид свидетельствовал о переутомлении, хотя он и старался держаться бодро. Рэин отметил, что усталость даже в некотором роде шла Эрвенту, придавала ему вид интеллигента, немного потрёпанного жизнью, несмотря на безупречный костюм, и даже нисколько его не старила. Рэин решил, что Эрвент должен быть примерно ровесником его родителей. Впрочем, Иджи бы непременно подумала, что он старше. Она часто ошибалась с возрастом, особенно, если речь шла о взрослых, а не о детях и подростках.