— Но если это так, почему никто не нашёл семьи испытуемых? Почему никто хотя бы не поставил нас в известность?
Рэин не мог отделаться от ощущения, что они одновременно обсуждают нечто очень личное и вместе с тем не имеющее к нему никакого отношения.
— Я же сказал, имена добровольцев нам неизвестны, — тоном терпеливого учителя пояснил Эрвент.
— Но ведь у вас уже шесть лет назад появилась зацепка. Можно же проследить родословную Даара. Прадедов у человека не так уж много — всего четыре.
Рэин возражал, но не так как вчера: зло и ожесточённо — скорее потеряно. В этот спор он вступил, заранее зная, что проиграл его, но пока не догадываясь, почему именно.
— Ситуация с Дааром немного иная. У него есть особенность, о которой ты вряд ли успел узнать и о которой, по-хорошему, он должен сам тебе сказать, если сочтёт нужным. Но если ты желаешь докопаться до истины здесь и сейчас, придётся это сделать мне. У Даара серьёзные проблемы с памятью. Я нашёл его совершенно случайно, одного, в бедственном положении. К моменту нашей встречи он ничего не помнил о своей жизни, о том, кто он такой. Мы зовём его Дааром, потому что он сам так представился. Это имя осталось у него в голове, но действительно ли оно ему принадлежит — никто не знает.
— А остальные?
— О родственниках остальных известно, несомненно, больше, но всё-таки недостаточно. Проследить историю их семей до начала века очень сложно. Нужно учитывать политическую обстановку того времени: войну и последующий государственный переворот. Эквия была объята хаосом. Не сохранилась более важная информация, чем подробности жизни нескольких десятков человек. А ещё не стоит забывать, кто согласится на эксперимент над собственным телом — люди в отчаянном, бедственном положении; люди, у которых нет другого выхода. Их имена история стирает особенно беспощадно.
С каждой минутой разговора Рэин чувствовал себя всё более потерянным, а Эрвент продолжал, будто не замечая этого:
— Возьмём, например, семью Пандэлеаны. Для начала во время нашего обсуждения мы совершенно логично сбросили со счетов женщин: в то время они не могли быть выбраны в качестве добровольцев для такого проекта. Это сужает круг ни много ни мало в два раза. Мне удалось точно установить личности всех четырёх прадедов Пандэленаны, но кто именно принимал участие в эксперименте — неизвестно. Трое родились в Оранте, но это не значит, что они всё ещё жили там в 1904 году. У нас нет данных, которые могли бы это подтвердить или опровергнуть: не осталось никаких сведений о том, где они тогда работали или о чём-то подобном. Ещё один прадед Пандэлеаны родом из Алари, но ничего не мешало ему в 1904 году оказаться в Оранте, учитывая, что его жизненный путь невозможно проследить с 1889 по 1905 год. Скажи честно, Рэин, много ты сам знаешь о своих прадедах?
— Не очень. Со стороны матери оба были врачами, потому что по этой линии у нас что-то вроде врачебной династии, — ответил Рэин, чувствуя, как нить, за которую он ухватился во время разговора ускользает у него из рук.
— А что насчёт отцовской ветви?
— Не знаю.
— Видишь? Всё гораздо сложнее. И даже если станет известно имя одного испытуемого, шанс, что оно выведет меня на остальных, практически равен нулю. К тому же анкландские террористы лучше осведомлены, кого искать. Я предполагаю, что имена добровольцев были переданы Анкланду двойными агентами ещё во время войны, а потом попали не в те руки. Неизвестно, сколько всего данных утекло. Видимо, достаточно, чтобы анкландцы поняли, что эксперимент увенчался успехом. Думаю, они не догадались, что способности проявляются, начиная с четвёртого поколения, а потому предпринимают попытки захватить всех живых членов семьи, далеко не всегда обращая внимание на кровное родство с испытуемыми. У Эквийских спецслужб слишком мало информации. Они не могут работать на опережение и защитить тех, кому угрожает опасность. Вместо этого они пытаются отслеживать террористов и редко успевают вмешаться вовремя.