От всех этих слов у Рэина начинала кружиться голова, к горлу подступала тошнота. Слабость распространилась по всему телу, руки обмякли, ноги стали ватными, и было совершенно непонятно, как он ещё держался в вертикальном положении.
— То, что вы предлагаете мне, звучит ненамного лучше.
— Я знаю. Но разве есть у нас выбор?
Рэин промолчал.
— Вот что: тебе нужно это переварить. Уже вечер, — Эрвент кивнул в сторону окна. — Отправляйся к себе, отдохни, насколько это возможно. Главное помни, ты всегда можешь обратиться ко мне за помощью. Пока ты не в состоянии защитить себя сам, это моя ответственность.
Эрвент открыл дверь и обратился к своему помощнику, который, наверное, всё время стоял рядом:
— Господин Вальдау, проводите, пожалуйста, Рэина до его комнаты и принесите ужин.
Вальдау кивнул и, подождав, пока его подопечный на негнущихся ногах выйдет из кабинета, вновь двинулся по лабиринту коридоров.
— Подождите! — окликнул его Рэин, когда они проходили мимо лестницы.
Вальдау остановился и повернулся к юноше, удивлённому собственным поступком.
— Я могу взять книгу из общей комнаты?
— Да, конечно. Вы помните дорогу или мне отвести вас?
— Отведите, пожалуйста.
Вальдау кивнул и свернул к лестнице. Рэин последовал за ним, ощущая, что, снова оставшись наедине со своими мыслями в той маленькой и неуютной комнате, он непременно сойдёт с ума. Подошёл бы любой текст, лишь бы только чем-то забить голову. В общем зале на глаза сразу же попались «Избранные стихотворения» Эйона, которые так и лежали на диване. Недолго думая, Рэин взял книгу и повернул к выходу.
Когда-то Иджи с упоением читала эти строки, а теперь он сам до поздней ночи не выпускал сборник из рук. Но листая страницы и скользя по ним невидящим взглядом, он думал не о стихах, а о тех временах, когда ещё мог поспорить с сестрой о вкладе Эйона в искусство, а потом услышать от кого-нибудь из родителей, что они оба неправы. Может быть, даже хорошо, что Рэину отныне суждено посвятить себя борьбе с теми, кто разрушил его жизнь.
Почувствовав усталость, он захлопнул книгу, но тут же снова раскрыл её — в последний момент взгляд зацепился за фразу «вот чем я стал своей стране на благо». На благо? Благо? Так почему же сейчас, спустя семьдесят с лишним лет, невинные люди страдают от решения Эйона замять сам факт проведения магического эксперимента?
— Ну давай, Эйон, расскажи, чем же ты стал, — еле слышно пробормотал Рэин, склоняясь над книгой.
Выбор
Я сделал выбор. Я хотел прожить
С тобою долго, нежно, безмятежно.
Чужие судьбы пулями вершить
Неосторожно, грубо и небрежно
Не смел, не мог. Не в праве был всегда
И до сих пор остался я не в праве,
Но выбор сделан. И теперь война
Меня сжигает, как бумагу пламя.
Не человек я. Нож или ружьё —
Вот чем я стал своей стране на благо.
Сам каждый раз, вонзая остриё
В другого, к смерти делаю полшага,
Ведь даже если я вернусь домой,
С тобою рядом будет только тело.
За Родину я жертвую душой,
Себя я разрушаю до предела.
И оправданий отыскать уже нельзя;
Слова защиты мелочны и лживы,
Но выбор сделан. Выбор сделал я
И отказаться от него уже не в силах.
Закончив чтение, Рэин, вопреки всем ожиданиям, не нашёл в себе ни злости, ни раздражения. В этих стихах Эйон высказал нечто такое, что отозвалось в душе Рэина в самый неожиданный и неподходящий для поэтических вечеров момент. Жестокие в своей искренности строки пугали и успокаивали одновременно. Сквозь толщу десятилетий они указывали Рэину нелёгкий, но единственный верный путь. Сколько бы ошибок ни совершил Эйон, встав во главе Эквии, до этого он сражался за свободу, счастье и процветание своей страны, и теперь Рэину предстояло сделать то же самое. Наверное, Эйону было даже тяжелее, ведь у него ещё оставалось то, что было так тяжело покинуть — дом, куда могло возвратиться его измученное тело.
Засыпая, Рэин вдруг подумал о том, что сегодня он не читал стихи Эйона, а разговаривал с ним самим: то спорил, то соглашался. Разговор их длился целый день, и Эрвент будто даже не прерывал его.