— На чём же вы сошлись? — спросила она с удивлением.
— Угадай, — сказал Орин и, хитро улыбнувшись, движением головы указал на гитару, прислонённую к лавочке. Впрочем, он не стал дожидаться предположения Иджи, потому что ответ был слишком очевиден. — У Алауса не было своего инструмента, поэтому он брал мой. Я показывал ему кое-что, и, пока он практиковался, мог спокойно бездельничать — идеальный симбиоз. И так продолжалось, пока я кое-что не заметил.
Он замялся, будто раздумывая, продолжать или не стоит. Иджи ждала молча, затаив дыхание. Она боялась смутить Орина чрезмерным вниманием.
— Алаус быстро учился, — решился он. — Схватывал всё на лету. Конечно, получалось не так технично, как у меня, и не без огрехов, но обычный слушатель этого не заметит. Однако это не самое главное. Однажды я вдруг понял, что не могу ничего сочинить сам, что я гожусь только на то, чтобы воспроизводить зазубренные композиции. А вот у Алауса мелодии льются сами собой. Именно тогда я понял, что без него группу мне не собрать.
— А ты никогда не хотел продолжить образование? — Иджи задала вопрос, на который чуть раньше её натолкнул сам Алаус, раз зашла тема обучения.
— Когда-то хотел, а теперь не знаю. Вообще, моё поступление стало последней каплей, и я ушёл из дома.
Слова Орина поразительным образом совмещались с рассказом Алауса, но смысл несли совсем другой. Белое превратилось в чёрное, чёрное стало белым, а правда… Иджи подозревала, что правда — скучное, местами неприглядное серое месиво.
— Родители были бы не прочь, чтобы я поступил в музыкальный колледж, а потом продолжил обучение в консерватории, построил серьёзную музыкальную карьеру. А мне и колледжа было достаточно. Они приняли мой выбор. Приняли сразу, в тот самый день, когда я объявил им об этом. Хотя, может быть, надеялись, что я потом передумаю, — по сожалению, отразившемуся на лице Орина стало понятно, что он подобрался к наиболее болезненным воспоминаниям. — Но я хотел учиться, это было моё желание. Свои желания родители никогда не навязывали мне.
Дождь хлынул с удвоенной силой. Орин вскочил на ноги, одной рукой схватил гитару, другой — Иджи и поспешил под ближайшее дерево. Там, привалившись спиной к стволу, он продолжил рассказ, кажется, почувствовав, как внутри рушится плотина, державшаяся долгие три года.
— Потом умерла бабушка. Не знаю, что на меня нашло, но я срывался на всех по любым поводам и во время очередной ссоры выставил всё так, будто музыка была выбором родителей, а не моим, и что поступать я хотел под их влиянием. Я обвинил их в том, что они заставили меня следовать их пути. Мы все знали, что это глупая ложь, что это бред, родившийся в пылу гнева. Сейчас же я понимаю: это, пожалуй, худшее, что я мог сказать.
— Но почему? — спросила Иджи с искренним недоумением. Во время семейных ссор она и сама порой несла чушь, за которую впоследствии испытывала стыд, но ещё никогда это не становилось причиной уйти из дома.
— Родители всю жизнь подстраивались под любые мои желания, и то, что я оказался способен так извратить их поступки, слишком сильно их ранило. Я и сам скоро осознал, что натворил, и сбежал к Алаусу.
Иджи не могла поверить, что такой ничтожный скандал, который начался из-за неосторожно брошенного слова, длился уже три года. Ей казалось, что должны быть ещё причины, что сейчас Орин продолжит свой рассказ и откроет новые обстоятельства, усугубившие ситуацию, но, по-видимому, истина была далека от представлений Иджи.
— А теперь из-за моих решений страдает и Алаус. Я ведь не только себе закрыл путь домой — ему тоже. Раньше он был у нас желанным гостем… И это именно я убедил Алауса бросить все стабильные подработки, чтобы играть со мной на улице. Понимаешь, как это будет выглядеть с его стороны, если я сейчас попробую вернуться в семью? Так, будто я заставил Алауса бросить всё, а потом оставил его ни с чем.
Орин нерешительно теребил лямку гитарного чехла, явно сомневаясь, стоит ли договаривать до конца, но, видимо, рассудив, что нет смысла утаивать крохи, когда поведал почти всё, продолжил.
— А самое паршивое, что об Алаусе я почти не думал. Я говорил, ему, что мы вырвемся из этой нищеты, а сам тешил себя фантазиями о том, как стану для него учителем, спасителем, билетом в лучшую жизнь. Но пока я подкармливал своё самолюбие, Алаус был тем, кто молча устраивал наш быт: знал, где купить продукты подешевле, и как их сытнее приготовить; чинил одежду, чтобы не приходилось покупать новую; искал нужные знакомства.