Но родственник Бланки, муж его сестры, через которого переправлялось «Обращение», снял с него копию и опубликовал его в печати. И тогда началась буря. Негодование бывших левых буржуазных членов Временного правительства, особенно Ледрю-Роллена, которых открыто назвали преступниками и предателями, было совершенно естественно. Однако возмутились главным образом так называемые социалистические круги, считавшие, что нельзя смешивать Луи Блана и Альбера с буржуазным большинством Временного правительства. Но их-то Бланки и обвинял особенно гневно. Даже люди, симпатизировавшие Бланки, такие, как Пьер Леру, Альфонс Эскирос, Пьер Лашамбоди, были шокированы резкими обвинениями в адрес Блана и Альбера. Среди самих бланкистов отнюдь не все поддерживали твердую позицию своего вождя. Если Видиль одобрял Бланки, то Бартелеми и его единомышленники считали, что не стоит вспоминать о мрачных страницах недавнего прошлого, что лучше все это забыть, простить и объединиться ради общих целей. Бартелеми открыто критиковал «Обращение» Бланки и считал, что оно оказало губительное воздействие на социалистическую партию. Нельзя включать Альбера и Луи Блана в один список с другими членами буржуазного Временного правительства. Бартелеми писал: «Мы живем не во времена безупречных республиканцев: и если вы хотите осуждать тех, кто может себя упрекнуть в чем-то, кроме предательства, то вы легко дойдете до последовательного развенчания всех людей, которые составляют нашу партию».
На критику подобного рода Бланки отвечал, что зато его обращение встречено «пролетарскими аплодисментами», и добавлял: «Другого одобрения я не желаю». Если неустойчивые, колеблющиеся люди среди социалистов испугались резкости Бланки, то все подлинные революционеры считали откровенное н прямое указание на виновников поражения революции 1848 года совершенно необходимым. Конечно, Бланки потерял некоторых мягкотелых друзей, но он приобрел и новых сторонников.
Среди тех, кому «Обращение» Бланки очень понравилось, были Маркс и Энгельс. Они рассказывали, что Бартелеми, прикидываясь бланкистом, уговорил Бланки прислать на банкет тост, и Бланки прислал великолепнейшую атаку на всё временное правительство, в том числе на Блана и К°. Пораженный Бартелеми доложил об этом документе, и было решено ею не оглашать... Маркс и Энгельс перевели текст на немецкий язык и распространили его в 30 тысячах экземпляров в Германии и Англии. Они перевели его также на английский язык и опубликовали отдельной брошюрой. В предисловии к переводу Маркс и Энгельс назвали Бланки «благородным мучеником революционного коммунизма».
Самые крупные газеты разных стран в той или иной форме писали о «тосте» Бланки и о спорах вокруг него. Так поступила лондонская «Таймс». В этой же газете появилась статья Луи Блана, направленная против Бланки.
Тогда Энгельс написал решительное письмо протеста, обвиняя Лун Блана в искажении истины. Энгельс цитирует Луи Бвана, называющего Бланки «одним их тех несчастных существ, которые в исступлении пытаются наносить оскорбления авторитетам и которые погубили бы самое лучшее дело, если бы была возможность его погубить». Энгельс решительно опровергает инсинуации Луи Блана. К этому письму он и Маркс приложили английский перевод «тоста» Бланки. Однако «Таймс» не напечатала ни письма, ни перевода. Неизвестно, знал ли Бланки о том, что предпринимали Маркс и Энгельс в связи с его «тостом». Маркс писал, что Энгельс послал копию письма Бланки на Бель-Пль. К сожалению, нет сведений о том, получил ли ее Бланки.
Вообще годы, проведенные Бланки на «Прекрасном острове» (как, впрочем, и все остальные), были известны тогда лишь по обрывочным данным: либо в связи с тем, что в окружающий мир вдруг проникали какие-то вести с острова, либо потому, что там происходило что-то выдающееся из монотонного течения жизни заключенных. Все обитатели тюрьмы Бель-Иль страдали, но по-разному реагировали на невзгоды своего существования. Бланки оказался, пожалуй, одним из тех, кому бывало особенно трудно. Много неприятных, тягостных ощущений по-прежнему приходилось испытывать из-за ненависти приятелей Барбеса. Сами условия принудительного совместного постоянного проживания на небольшом изолированном клочке острова были трудно переносимы из-за почти полной невозможности уединиться. Правда, случались дни, когда па время забывались распри и склоки и оживало что-то общее, объединявшее всех. Так происходило в дни революционных праздников, в день взятия Бастилии 14 июля или в годовщину февральской революции 1848 года. Тогда над толпой узников поднимался красный флаг, звучала «Марсельеза», другие революционные песни, заставляющие сердца всех биться в унисон. Порой заключенных объединяла смерть товарища. Тогда гроб, покрытый революционным флагом, несколько раз проносили вдоль стены, ограждавшей тюрьму.