Конечно, основная масса буржуазии проявляла недовольство тем, что правом голоса пользовались только самые богатые. В ответ на это Гизо говорил: «Обогащайтесь, господа, и вы станете избирателями'). И это удовлетворяло всех буржуа, предававшихся безудержной гонке за богатствами, за прибылью. То было время неслыханно бурного развития капиталистического предпринимательства. Франция переживала настоящий промышленный переворот, хотя она намного отстала в этом от Англии. За первое десятилетне правления Луи-Филиппа количество паровых машин увеличилось в восемь раз. потребление хлопка возросло вдвое, добыча каменного угля — в три раза. Франция быстро покрывалась сетью железных дорог. Требовалось все больше рабочих рук. Но в них недостатка не было. Разорялись крестьяне, .мелкие ремесленники ради куска хлеба готовы были работать на любых условиях. Поэтому рост промышленного могущества Франции сопровождался чудовищным обнищанием рабочих. Их жизненные условия были жалкими.
Они почти не ели мяса, довольствуясь хлебом и овощами. Но и это было роскошью. Цены на хлеб непрерывно росли. Нечего и говорить о жилищных условиях. Рабочие в буквальном смысле жили хуже скота. Брат Огюста Бланки Адольф, к этому времени ставший крупным либеральным экономистом, писал, что были рабочие, вся пища которых состояла из двух килограммов хлеба в неделю. Он же приводил слова одной старой работницы в Лилле, которая с удовлетворением говорила ему: «Я не богата, но у меня, слава богу, есть своя вязанка соломы,>. Значит, были рабочие, которые после 14—16-часового рабочего дня не могла даже мечтать отдохнуть на соломенной подстилке! Положение рабочих стало особенно тяжелым в результате экономического кризиса 1837— 1838 годов, когда промышленные города охватила безработица. Рабочие были совершенно беззащитны: им запрещали объединяться в союзы, устраивать забастовки. Власти, судьи, полиция обращались с ними как с рабами. А власть имущие считали положение совершенно нормальным. Газета Гизо «Ревю франсез» удовлетворенно писала: «Взаимные отношения больших и малых, бедных п богатых урегулированы сегодня на основе справедливости п либерализма. Каждый имеет свое право, свое место, свое будущее».
Правительство и его чиновники пребывали в уверенности, что все во Франции обстоит благополучно, что порядку в стране ничто не угрожает и народ доволен своим положением. В 1838 году префект департамента Лозер писал в своем докладе, что «никакое событие не может нарушить счастливого спокойствия, которым во всех отношениях пользуется департамент. Наше прекрасное население со свойственной ему приверженностью к религии, порядку, подчинению законам, уважению к судебным учреждениям продолжает проявлять свою преданность монархии...»
Префект другого департамента спустя год писал, в свою очередь: «Цивилизация, как никогда раньше, проникает в самые отсталые районы. Она вскоре сделает невозможным возвращение к потрясавшим их волнениям. Уже можно предвидеть наступление эпохи, когда никакие политические страсти не смогут больше их смущать». Но, по-видимому, префекты имели в виду в основном буржуазную часть общества, которой не приходилось переносить тяготы рабочих. А их нищету признавали все, высказывая неопределенные сомнения и опасения го поводу поведения этого «нового класса». О его бедствиях уже писал новый социалистический теоретик Прудон. Тем более характерно, что он видел революционные тенденции среди рабочих, но считал их бесперспективными: «Их нынешние революционные настроения представляются мне сегодня граничащими с безнадежностью. Они знают, что план Парижа изучен правительством с тем, чтобы при первом же мятеже быстро занять все ключевые позиции. Они знают, что они не могут выступить сейчас без тысячных жертв. Но именно эта беспомощность делает их особенно грозными».