– Вы уверены? – спросил он. – И нет никакой надежды?
– Он даже говорить уже не может, – прошептал Барт, с трудом сдерживая слезы.
– Его одноклассники составили для него целую картотеку, чтобы облегчить подготовку к экзаменам. Так старались, – вздохнул директор.
Ему редко доводилось видеть такое постоянство в товарищеской солидарности. У него душа болела за Симеона, за Барта, за всех этих ребят. Барт поднял голову – ему вдруг пришла неожиданная мысль:
– Я хотел бы их поблагодарить.
Он, который всегда пользовался людьми, а потом отбрасывал их, как сегодня утром своего случайного партнера, вдруг почувствовал желание сказать кому-то «спасибо». Директор с сомнением взглянул на молодого человека, но тут же устыдился своих опасений.
– Хорошо, – сказал он. – Они сейчас на философии.
Появление этого слишком красивого юноши вызвало сенсацию среди учеников выпускного класса. Когда Барт заговорил, у многих губы дрогнули в иронической улыбке. Но улыбки почти сразу исчезли.
– Я брат Симеона, – начал Барт. – Хочу поблагодарить вас от его имени за все, что вы для него сделали.
Барт не привык выступать перед публикой, так что сразу перешел к заключению:
– Но теперь все без толку… То есть, я хочу сказать, Симеон уже не в состоянии… не может заниматься. Так что экзамены и все такое…
Он сбился.
– …желаю вам всем хорошо сдать. И еще… Думайте о нем сегодня, ладно?
Класс потрясенно молчал.
– Мы будем думать о нем, и о вас тоже, – сказал Барту преподаватель философии.
Молодой человек почти выбежал из лицея и всю дорогу до дому бежал. Дома он повалился на кровать и заснул. И проспал до трех часов. Обычно в это время он уже был в палате № 117. Но теперь он не знал, зачем ему идти туда, если Симеон умирает или уже умер. Барт все же заставил себя выпить кофе, сменить рубашку и, волоча ноги, побрел в клинику. В коридоре ему встретились убитые горем родители маленького Филиппа. Они обменялись взглядами. Бесполезно было спрашивать, как дела. Барт толкнул дверь 117-й палаты.
– Ты чего так поздно?
Он так и подскочил, чуть не заорав от ужаса. Симеон воскрес!
– Так ты не умер? – вырвался у него глупейший вопрос.
– А ты на это рассчитывал? – засмеялся Симеон.
Глаза его лихорадочно блестели. В них снова горел огонь разума.
– Мне уменьшили дозу морфина, – объяснил Симеон. – И, думаю, прекращают химиотерапию.
Накануне вечером, вскоре после ухода Барта, Жоффре и Мойвуазен решили закончить курс химиотерапии. Теперь из капельницы поступали только питательные вещества и обезболивающее.
– Принес последние конспекты? – спросил Симеон.
Барт помотал головой, совершенно ошалелый.
– Какое там. Я же тебя уже похоронил.
Ему даже обрадоваться как-то не удавалось. Для этого надо было отмотать обратно ход событий, а его занесло уже так далеко, что он не мог так сразу вернуться. Позади него открылась дверь. Вошла санитарка Мария.
– А кто у нас сейчас попьет чего-то вкусненького? – жизнерадостно воскликнула она. – И с бисквитиком!
Она принесла липовый отвар и два бисквита. Барт уставился на поднос, как будто ничего более фантастического в жизни не видел.
– И он все это съест? – ужаснулся он.
Когда Симеон поднес ко рту первый бисквит, Барт закричал:
– Куда так много сразу! Половинку, не больше…
Но Симеон съел весь бисквит, а потом и второй, и глаза его смеялись. Барт, немного успокоившись, сел.
– Посплю немного, – сказал Симеон, устало отодвигая поднос.
Теперь Барт сидел и считал минуты… четверть часа… еще четверть часа… Он ждал, что вот-вот Симеон проснется со стоном, свесится над судном в приступе рвоты, плача от изнеможения. Но нет, мальчик спал. Барт, как накануне, присел к нему на кровать. Взял за руку. Рука была теплая, даже слишком теплая. У Симеона был жар. Дверь снова открылась и вошел Жоффре.
– У него жар, – вскочив с кровати, сообщил Барт.
Жоффре нахмурился и потрогал лоб Симеона.
– Ну вот, уж слишком все было хорошо, – буркнул он, ни к кому не обращаясь.
И, не вдаваясь в объяснения, вышел. Прижавшись к стене, Барт безмолвно следил за снующими в палату и из палаты сестрой, врачом, санитаркой. Термометр: 39,5. Анализ крови. Анализ мочи. Замена капельницы. Антибиотики. Про Барта все забыли, сумерки снова окутали больничный сад. Верить… Не верить… Снова верить… Снова не верить… Что за адская карусель! В душе у Барта назревал бунт. Остановить эту карусель! Пусть все это прекратится! По какому праву они мучают Симеона?
– Выйдите, пожалуйста, – профессиональным тоном сказала Эвелина.
В коридоре Барт увидел родителей маленького Филиппа – они плакали, обнявшись. Бунт истошно кричал в нем. Да бросьте же кто-нибудь бомбу на все это! Чтобы раз навсегда покончить со всей этой жизнью! По лестнице кто-то поднимался – халат нараспашку, руки в карманах. Мойвуазен. Барту хотелось обрушиться на него с проклятиями. Никола, заметив его, улыбнулся:
– Ну как, ведь лучше?
– Что-о? – задохнулся Барт, словно его ударили под ложечку.
– Симеон… Вы что, не заметили? – удивился Никола. – Мы прекратили химиотерапию. Лечение прошло успешно. Последние анализы дали прекрасные результаты.
– Да у него за тридцать девять! – заорал Барт. – С одним покончили, другое вылазит! Дерьмо вся ваша медицина!
– Жоффре мне сообщил, – сухо ответил Мойвуазен. – По всей вероятности, это инфекция мочевыводящих путей. Мы, знаете ли, и не с таким справлялись.
Они провели Симеона на волосок от смерти. Мойвуазен из-за него ночей не спал. И все ради того, чтобы выслушивать упреки от этого идиота. Профессор глубже засунул руки в карманы и пошел прочь, сердитый как никогда.
Глава тринадцатая,
которой нет, чтобы не накликать беду
Глава четырнадцатая,
в которой плывут наугад, но уже не тонут
Горизонт прояснялся.
– На этот раз решение было правильным, – торжествовал Жоффре.
В этот час врачи обменивались мнениями и подводили итоги. Мойвуазен хранил молчание. Он вспоминал пережитые дни и ночи. Это было глупо. Нельзя ломать себе жизнь из-за каждого больного, у которого случились осложнения.
– Температура спала окончательно? – спросил он.
– Сегодня утром – 37,1. Все в норме.
– Переливание?
– Нет необходимости. Лейкоциты восстановились. Остается анемия. Но он уже может есть.
Симеона больше не тошнило и не рвало. Тошноту вызывала не лейкемия, а химиотерапия. Барт смотрел и не мог насмотреться, как брат гуляет по коридору, толкая перед собой штатив с капельницей. Он приходил пораньше, чтобы посмотреть, как Симеон обедает. Задерживался попозже, чтобы увидеть, как он ужинает. Он никак не мог насытиться этим зрелищем: как его брат ест.
Через три дня после окончания химиотерапии Мойвуазен вошел в 117-ю палату. Барт вскочил так поспешно, словно его укололи в зад. Он не видел Никола с тех пор, как наорал на него на лестнице.
– Я… я прошу прощения за то, что случилось, – пролепетал он, заливаясь краской.
Мойвуазен кивнул в знак того, что все забыто. Он подошел к штативу, на котором еще висел мешок с прозрачной жидкостью. Встряхнул почти опустевшую емкость и наклонился к Симеону. Очень осторожно он отлепил пластырь, удерживавший трубочку. Потом еще более осторожным движением выдернул иглу.
– Все.
Врач и пациент пристально смотрели друг другу в глаза.
– Как насчет того, чтобы выйти отсюда в понедельник? – спросил Никола.
– Выйти… из клиники? – недоверчиво переспросил Симеон.
– А ты что, решил весь век сидеть у нас на шее? – притворно-ворчливо отозвался Никола.
Барт подошел ближе, сдвинул брови и скрестил руки на груди. Профессор искоса глянул на него.
– Куда он отправится? – спросил он о Симеоне.