- Простите меня… - тихо попросила Натали голосом, в котором уже не было вызова, - я действительно не имела права…
- У Вас иногда пробивается французский акцент, - всё, что нашёлся сказать на это Николай.
- Удивительно, если бы у француженки он был немецкий, - машинально проговорила Натали.
- Так Вы француженка?! И как давно Вы живёте в России?
- Два года, четыре месяца и шестнадцать дней… - не задумываясь ответила она.
У Николая вдруг возникло желание защитить, приласкать эту девочку, оставшуюся сиротой в чужой стране и считающую дни, проведённые на чужбине. Но к этому щемящему чувству примешивалось и чисто мужское желание прижать к себе эту тоненькую фигурку, почувствовать свою силу перед ней, вдохнуть аромат красивой молодой женщины. Желая сохранить дистанцию и не пугать девушку шквалом своих эмоций, в природе которых он и сам не мог разобраться, капитан воздвиг между ними барьер, сухим тоном задав вопрос:
- Что мне передать Якову?
- Передайте, месье, что я люблю другого.
И попрощавшись ещё одним глубоким реверансом, девушка грациозно выплыла из кабинета.
⃰ ⃰ ⃰
Полынский не удержался от ещё одной сигары, пытаясь справиться с охватившим его волнением. Поступок конюха показался ему сущим пустяком по сравнению с сюрпризом, ожидавшим его при знакомстве с кухаркой. То, что вместо деревенской девки у него на кухне хозяйничала француженка с явно аристократическим воспитанием, само по себе удивительно, но то смятение и возбуждение, которое он испытал, глядя ей в глаза, отдавало чем-то давно забытым, похороненным вместе с первой детской любовью. Только сейчас он ощущал не благоговейный трепет, а полнокровную радость, бодрость, бурление крови и… не знал, как с этим справиться. Да и стоит ли?
В этой девушке его притягивало всё: и утончённая красота, и двусмысленность её положения в его доме, и – смешно! – соперничество крепостного конюха. Но главное – прямота и дерзость, неожиданно сменявшаяся кротостью и теплотой.
Полынский предвкушал, как сообщит Якову об отказе Натали, и заранее представлял его разочарованную физиономию, но ни стыда, ни жалости по этому поводу не испытывал. Впервые в жизни он обнаружил в себе столь низменное чувство, как злорадство. «Что это со мной?» - с досадой подумал капитан.
Так и не разобравшись со своими эмоциями, он велел позвать Якова.
Яшка явился тотчас, будто ждал вызова, и с надеждой уставился на капитана. То, что сам барин взялся за это, внушало ему мысль о благополучном разрешении его дела.
Полынский не спешил сообщать конюху его судьбу и внимательно рассматривал парня, пока тот не заёрзал под его взглядом. С неудовольствием Николай отметил, что парень на полголовы выше него, шире в плечах, и вообще имеет ладную мускулистую фигуру, приятное лицо, смышлёные глаза и тёмные, почти чёрные густые волосы. «Вот бы в гвардии такому служить», - подумал капитан, но тут же мысленно упрекнул себя в мстительности.
- Вот что, Яков, - приступил, наконец, к делу граф, - Я спросил Ната… Наталью, хочет ли она за тебя замуж. Она не согласна.
Яков, уже почти уверенный в успехе, быстро замигал:
- Как же это, барин… как же она Вас… посмела ослушаться?
- Она не моя крепостная, - равнодушно пожал плечами Полынский. – Вольная женщина, да ещё иностранная подданная, может сама выбирать, за кого ей идти. К тому же, ты крепостной. Или у тебя имеется капитал, чтобы выкупиться?
- Нету, ну, так у ней… она бы… - и Яков осёкся, поняв, что сболтнул лишнее.
- Во-она в чём дело-то… - протянул насмешливо Николай. - А я-то было подумал, что ты по ней сохнешь.
- Да по ком там сохнуть-то, барин! – встрепенулся Яшка. – Вить худющая, ростом не вышла. Думает, коли научилась по-нашему лопотать, так могёт и нос воротить.
Николай почувствовал, как внутри него шевельнулась ярость.
- Маня, значит, покраше будет…
- Ну, Маня-то другое дело, - ухмыльнулся Яшка, - девка подходящая.
- Подходящая для чего?
Полынский, который никогда не ударил ни одного солдата, не прикрикнул ни на одного крепостного, почувствовал непреодолимое желание пересчитать кулаком эти красивые ровные зубы, обнажённые в плотоядной улыбке. Ладони его сами сжались в кулаки, желваки заходили под кожей на скулах. Яков, заметив это, побледнел и попятился. Еле сдерживая себя, Полынский тихо произнёс: