Старый слуга Григорий с сожалением качал головой: раньше он никогда не видел молодого барина пьяным. Надо сказать, что капитан Полынский даже в компании своих товарищей-офицеров не пил, чем заслужил уважение и у них, и у начальства. Отец тоже гордился сыном, который к тому же отличался отчаянной храбростью, имел награды и невероятно быстро продвигался по службе. Сейчас же он проглатывал одну рюмку за другой почти без перерыва. Ему всё казалось, что вот-вот должно наступить долгожданное облегчение, но оно не приходило, только в голове шумело и рисунок на знакомых с детства обоях то раздваивался, то соединялся снова. Наконец подошёл такой момент, когда Николай понял, что не сможет больше влить в себя ни капли, и потерял сознание.
Первым, кого увидел Николай, придя в себя, был Григорий. Верный дядька сидел, подрёмывая, на стуле возле кровати барина. Почувствовав, что больной проснулся, Григорий встрепенулся и поправил ему одеяло.
- С возвращением, Николай Иваныч, - без всякой иронии поприветствовал он хозяина. - Напугали Вы всех: чуть на тот свет не отправились.
- Давно я сплю? - хрипло спросил Николай и поморщился от боли во всём теле.
- Четвёртый день уж пошёл. Думал, и Вас хоронить придётся... - старик всхлипнул и тронул себя за бороду. - Не пили никогда, так нечего и начинать. Разве ж так-то можно!
- Четвёртый день... - повторил про себя Николай. - А душеприказчик из города приезжал?
- Был вечор, обещал на неделе ещё заехать. Сказал передать, что всё, что велено, сделал. Осталось Ваши подписи поставить.
Николай попытался привстать с подушек, но почувствовал, что у него сильно кружится голова.
- Что это со мной? - с досадой проворчал он.
- Доктор сказал, что отравление алкоголем, - объяснил Григорий. - Бывалые не все по столько пьют, сколько Вы вылакать изволили...
Старик осёкся, чтобы посмотреть, как молодой барин отреагирует на фамильярность крепостного, но Николай, с детства привыкший слушаться Григория во всём, и теперь признавал его право себя воспитывать. Усы и капитанские погоны не очень изменили характер молодого человека. А теперь этот крепостной дядька, который с трёх лет ходил за маленьким барином и всему его обучал, остался единственным близким ему человеком.
- Поесть бы, - попросил Николай, вспомнив вдруг, что несколько суток ничего не ел.
- Сейчас скажу кухарке, чтоб бульону согрела, - с готовностью поднялся Григорий, но барин остановил его:
- Мне бы молочка... Очень хочется. И сигару.
- Молочка принесу, - пообещал Григорий и пошёл, ворча себе в бороду. - Сигару! Что ж в ей полезного-то, в сигаре энтой? Вот и покойный Иван Николаич всё трубку курили... только вонь одна.
Николай, хоть и чувствовал себя плохо, не мог не улыбнуться вслед старику. Таким Григорий был всегда: ворчливым, прямым и трезвым, за что его и выбрали в воспитатели подросшему барчуку. Уже тогда ему было под пятьдесят, и всю жизнь он служил на конюшне, не считая девяти лет, которые провёл в солдатах. Из армии его комиссовали по причине оторванной стопы на левой ноге. Когда Григорию объявили, что он будет смотреть за ребёнком, он пал в ноги барину и твердил, что не умеет ухаживать за младенцами. Но Иван Николаевич настоял и не ошибся. Все, кто видел потом Григория со своим питомцем, умилялись той безграничной преданности и любви, которую испытывал старый солдат к своему воспитаннику. Он учил мальчика самостоятельно есть ложкой (непременно солдатской, которую подарил ему дядька), застёгивать пуговицы на курточке, причёсывать волосы. Через год маленький Коленька отказался умываться тёплой водой и потребовал, чтобы перину на его кровати заменили охапкой соломы. При помощи того же Григория маменьке удалось доторговаться с ним до соломенного тюфяка. Николай во всём старался подражать дядьке: чай пил только вприкуску, точно так же фыркал и ухал, умываясь по утрам ледяной водой, носил за голенищем сапожка оловянную ложку и мечтал отпустить такие же усы и бороду. Маменька охала, а отец одобрительно приговаривал: