Глава 9
9
- Бог миловал, барин, все здоровы, - доложила Настасья на вопрос о самочувствии всех участников вчерашних событий. Полынский удовлетворённо кивнул. Он решил, как обычно, навестить Григория и, конечно, Натали. Григорий сидел у окна и допивал чай.
- Как ты, Пахомыч? – спросил Николай, усаживаясь напротив.
- Как сыр в масле, - улыбнулся старик. – Николай Иваныч, батюшка ты наш, дозвольте в свой чуланчик воротиться.
- А чем тебе здесь плохо?
- Непривычные мы. Хоромы, вон, барские, постеля мягкая, обеды-ужины на подносах девки носют, будто князю какому. Скоро музицировать под дверью начнут.
- Понадобится – будут и музицировать, и хороводы водить под окнами, лишь бы ты, Пахомыч, не болел больше.
- За что ж мне почести-то такие на старости? – прослезился старик.
- За то, что ты за мной, маленьким, ходил и в люди вывел, - пояснил Николай.
- Так ить это батюшка с маменькой, а не я. Да ишшо вон Генрих Францевич всяким наукам учили. А я-то что…
-А ты-то, Пахомыч, меня главному учил, - задумчиво проговорил Николай. – Как в сражении выжить и солдат не сгубить. А ещё – как с людьми по-людски обращаться, а не по-барски. Знаешь, как в Петербурге бывало? Заходишь в гостиную к какой-нибудь княгине, а тебе со всех сторон поклоны да реверансы: «Добро пожаловать, граф! Какая честь для нас, граф!» И тут грудь сама колесом выпячивается, и нос к люстрам задирается. Один раз увидал себя такого в зеркале – противно стало. И Оленька на меня смотрит, как на чужого… Домой приехали – я перед ней повинился. Она простила… она всегда меня прощала…
В дверь постучали, и вошла Натали забрать посуду. Она присела в реверансе, а Николай встал, приветствуя её, как знатную даму:
- Доброе утро, Наталья… простите, не знаю Вашего отчества?
- К чему это, месье? – смутилась девушка.
- У русских принято помнить имя отца, - пояснил Полынский. – Так как звали Вашего батюшку?
- Пётр Павлович Краевский.
- Значит, Наталья Петровна, - подытожил граф.
- Погодите-ка, - заволновался вдруг Григорий. – Пётр Краевский – высокий такой, вихрастый?
- Да, - подтвердила Натали.
- У него ещё два пальца на левой руке в войне с Бонапарте оторвало.
- Безымянный и мизинец, - бледнея, уточнила девушка.
- Вот, значит, почему тебя дед-то к нам привёз! Так ты Петрушина дочка! – старик оживился, радуясь до слёз своему открытию.
- Погоди-ка, Пахомыч, - перебил его Полынский. – Ты откуда его знаешь?
- Дак как же! С Вашим батюшкой – упокой, Господи, его душу – однополчане были! По молодости даже стрелялись из-за какой-то актрисочки, Ивана Николаевича в руку ранило, они потом в поместье лечиться приехали. А про Краевского я больше не слыхал ничего. Можа, барин и знал, а мне не сказывал. Гутарили тут барышни, что будто за границу уехал.
- Но если они расстались врагами, то почему дедушка привёз меня именно сюда? – недоумевала Натали.
- А вот никакими не врагами! – воскликнул Григорий. – Они лучшими друзьями всегда были. А дуэль эта – баловство только.
Полынский изучающее посмотрел на Натали:
- Думаю, нам нужно всё обстоятельно обсудить, Наталья Петровна. Вы не находите?
- Наверное, - согласилась она. – Ваше право знать, кто живёт в Вашем доме.
- Давно пора, усмехнулся Николай.
- Могу я пока идти работать? – спросила Натали и, получив разрешение, быстро собрала посуду и удалилась.
Григорий ещё долго охал, вспоминая молодого и беззаботного Петрушу Краевского, удивлялся, что дочка на него совсем не похожа.
Думы Николая были не такими безоблачными. Только что он с грустной нежностью вспоминал жену. Но стоило на пороге показаться этой девушке, такой дерзкой и смелой, прыгнувшей в ледяную воду, чтобы помочь кучеру вытянуть сани, как его мысли сосредоточились на ней одной. Ему даже не столько интересно было узнать её тайны, сколько хотелось снова оказаться с ней наедине, устроить словесную пикировку, спровоцировать на дерзость, запалить в её глазах ярость, а потом загасить её поцелуем, превратив в пылающую страсть.
Двадцать четыре года – для мужчины только начало взросления, но капитан чувствовал себя уставшим от жизни и старым. Слишком рано он взял на себя заботы зрелой жизни, слишком рано пережил крушение своего маленького идиллического мирка, который он создавал с такой любовью и трепетом. Шесть лет назад он чувствовал себя полубогом, перед которым открыты все дороги в земном мире и целая Вселенная любви. И всё это он не смог уберечь, защитить. Тогда, пять лет назад, он отказал себе в праве даже мечтать о новом счастье. И вот теперь, когда оно поманило хрупкой фигуркой и дерзкими карими глазами, он не смел даже приблизиться к нему, боясь, что снова не найдёт в себе сил сберечь его. И никакие его ратные подвиги не могли убедить Николая в обратном. «Я слаб, слаб духом, а ей нужен защитник, - вспомнил он слова Пелагеи. – Ведунья ошиблась: я не смогу её защитить».