- Я пойду, Яша, замёрзла, - прошептала Натали и шагнула к парадному, но Яков заступил ей дорогу.
- А я вот счас погрею тебя, - громко зашептал он её прямо в ухо, прижимая к себе.
- Пусти! – стала вырываться Натали.
Но Яков всё пытался поднять её на плечо, одновременно зажимая рот.
- Кобенишься ишшо, сучка французская! Не хотела по-хорошему – так я тя обратаю, сама будешь просить, чтоб замуж взял!
Натали мычала и брыкалась, но вырваться из рук могучего конюха не могла. Он нёс её через весь двор к конюшне, и ни одна живая душа не видела этого в кромешной темноте. В дверях конюшни Натали воспользовалась тем, что Яков убрал руку с её рта, чтобы отодвинуть засов, и закричала. Через мгновение она ощутила тупую боль в затылке, и это было её последнее воспоминание.
Натали ничего не чувствовала, когда Яков бросил её на охапку соломы в пустом деннике. Не слышала, как он выругался, задрав ей подол, как ворчал что-то про «французские тряпки, не то что у наших баб», возясь с кружевными панталончиками. Так и не разобравшись с одеждой, насильник просто рванул её руками, и тонкая ткань затрещала. Именно в это мгновение Яков почувствовал лёгкий укол в спину под левой лопаткой и застыл, гадая, кто бы это мог быть и как выкрутиться из щекотливой ситуации.
- Вот она какая, твоя любовь-то, Яша… - грустно проговорила у него за спиной Маня, держа на весу вилы.
- Маняша! – повернулся к ней Яков – Что ты тут делаешь, краса моя?
- Молчи, Яков, не говори ничего, чтоб лгать не пришлось, - горячо заговорила Маня. – Уходи, пока я людей не кликнула.
- Да ты что, Мань, не понимаешь? – начал уговаривать Яшка. – Ежели я на ней женюсь, её деньги моими станут. Я тогда и себя, и тебя из крепости выкуплю. А она же, глянь, какая тощая – через год-другой загнётся от мужицкой жизни, и всё тогда наше с тобой будет.
- Не доводи до греха, Яков,- предупредила девушка. – Никто тебя, как я, не любил, и никто так ненавидеть не будет.
- Неужто пырнёшь? – недоверчиво осклабился конюх.
- Уходи, Яков, - повторила Маня.
Но конюх надеялся на свою силу и, ловко увернувшись, схватился за черенок. Испуганная неожиданным натиском Маня дёрнула вилы на себя, потом вперёд и обмякла, почувствовав, как острые зубья с тихим хрустом проткнули красивое Яшкино тело. Кровь побежала по железу и дереву, быстро закапала на одежду лежавшей в забытьи Натали, струйкой натекла между пальцев на штанину конюха. Не ожидавший такого поворота Яшка в недоумении рассматривал кровавое пятно на левом бедре, которое стремительно расползалось по одежде.
Маня быстро пришла в себя, сорвала с головы платок и бросила его Якову:
- Рану заткни, я позову кого-нибудь, а то истечёшь совсем.
Пока Маня будила Гаврилу, отыскав его на сеновале по могучему храпу, пока бегала в девичью за нитками и иглой, чтобы зашить рану Якова, конюх исчез. Долго искать его было некогда, потому как в деннике по-прежнему лежала без сознания Натали.
Увидав растерзанную и окровавленную одежду на ней, Гаврила перекрестился, но Маня ощупала её, приложила ухо к груди и успокоила:
- Живая. Надо в дом отнести и Пелагею позвать.
Но кто-то уже услыхал шум и разбудил барина. Полынский влетел в конюшню в кое-как заправленной в бриджи рубашке и сапогах на босую ногу, но с двумя заряженными пистолетами в руках. За ним едва поспевал сторож с ружьём.
Но стрелять было не в кого. У дальнего стойла застыл с остекленевшими глазами Гаврила, да лошади волновались и громко ржали, почуяв кровь. Николай подошёл поближе и заглянул внутрь, где сидела на соломе Маня, положив себе на колени голову женщины в истерзанной, окровавленной одежде. Мороз прошёл по спине и затылку Николая, когда он узнал в этой несчастной Натали.
- Кто… - голос его сорвался, но Маня поняла вопрос.
- Яков.
- Убью…
- Он сбежал, барин. Я его вилами пырнула.
- Слыхал, Тихон? – обратился Николай к сторожу. – Поднимай мужиков. Гаврила, седлай всех лошадей, раздашь, кому надо. Раненый далеко не уйдёт.