Мужики бросились исполнять приказание с таким рвением, что было видно, что они готовы сделать какую угодно работу, только бы не видеть больше страшную кровавую картину.
Николай шагнул в стойло и опустился на колени, положив рядом с собой пистолеты. Рука его потянулась к лицу девушки, поправила медовый локон, слипшийся от крови, погладила по щеке. Он хотел и боялся задать главный вопрос, только с надеждой смотрел в глаза Мане, которая, поняв его, отрицательно покачала головой:
- Она живая, барин. Он её только по голове стукнул, когда кричать начала. Это Яшкина кровь.
Николай недоверчиво покосился на разорванную одежду, клоками которой Маня прикрыла тело Натали.
- Он ссильничать хотел, - пояснила Маня. – Не успел.
- Как думаешь, её шевелить можно?
- Её бы в дом отнесть, барин, - Маня переложила голову Натали Николаю, помогла поднять девушку на руки и укрыла её своим полушубком. Потом она шла впереди, открывая перед ним двери, пока барин не положил Натали на кровать в её комнате. Тут же явилась Пелагея, деловито расспросила обо всём и начала осмотр раненой. Графа она без церемоний выставила за дверь.
Николай ходил по коридору туда-сюда мимо комнаты и наблюдал, как в неё входила и выходила Маня, приносила и уносила горячую воду; прошмыгнула Танюшка, держа в вытянутых руках, как горячий, узелок с окровавленной одеждой. За дверью слышался шёпот, иногда – вздохи. Николай зажмурился, прислонившись к стене, и перед его взором встала точно такая же картина, но виденная им пять лет назад. Такое же отчаянное бессилие испытывал он тогда, когда его матушка вышла из комнаты и, еле сдерживая слёзы, произнесла: "Николенька, взгляни на своего сына и… попрощайся с женой…"
Долгое время он не мог простить себе, что не был с ней в эти часы, когда она страдала от боли и неизвестности, что послушался женщин и не поддержал жену. Конечно, он ничем не мог помочь, она была уже в забытьи и не поняла бы, что он жив. Он мог бы только сидеть рядом и держать её за руку. Но ведь мог бы!
И вот сейчас всё повторялось…
Николай отлепился от стены и открыл дверь в спальню Натали. Пелагея коротко взглянула на его решительное лицо и всё поняла. Она убрала полотенце со стула у кровати и кивнула на него графу. Собирая свои снадобья, женщина дала ему короткий отчёт:
- На затылке большая шишка, больше ничего, пустячные царапины и синяки. Помыли её, переодели, теперь надо ждать, когда очнётся.
- Сколько?
- Не знаю, барин.
- Что надо делать, когда проснётся?
- Дайте выпить вот это, - Пелагея указала на стакан с какой-то коричневатой жидкостью, - и посылайте за мной. Голова будет сильно болеть, дурнота может быть.
- Спасибо, Пелагея, - усталым голосом поблагодарил Николай. – Иди к детям.
⃰ ⃰ ⃰
Утром Танюшка, принесшая барину завтрак, нашла его на том же стуле. Через час она унесла нетронутую еду. После обеда пришла Пелагея. Проходя через кухню, справилась у Танюшки о больной.
- Не очнулась ещё, - ответила та.
- А барин?
- Сидит. Как гвоздями его к стулу приколотили, даже есть не стал.
Пелагея отвернулась, скрыв удовлетворённую улыбку.
В спальне её встретил тревожный взгляд покрасневших от бессонницы глаз Полынского. Женщина ощупала шишку на затылке больной, потрогала лоб, посчитала сердцебиение.
- Ждать, - ответила она на немой вопрос графа. Он снова перевёл взгляд на лицо девушки и застыл в прежнем положении, не заметив, как Пелагея вышла.
Поиски беглого конюха ничего не дали: Яков пропал, не оставив никаких следов. Мать его, узнав, что сотворил сын, впала в оцепенение от стыда и горя, отец участвовал в поисках вместе с другими мужиками. В деревне любили «французскую Наталью», ласковую и приветливую с детьми, уважительную со взрослыми. Несмотря на её положение кухарки, все понимали, что это не простая девка, а «барышня», оказавшаяся в бедности, и ещё больше ценили за простоту и обращение с крестьянами, как с равными. Тем сильнее было возмущение Яшкиным «душегубством».
Не участвовала во всеобщем осуждении только Маня. В девичьей её встретили, как героиню, победившую Наполеона, бросали в её сторону одобрительные, а иногда и завистливые взгляды. Но она занималась своей работой белошвейки молча, не поднимая глаз от тканей и иголок. Несколько раз укололась, когда глаза заволокло слезами. Разве могла она подумать вчера, когда принаряжалась на свидание к милому Яше, что увидит его не ласковым сладкоречивым возлюбленным, а жестоким, расчётливым насильником и циничным обманщиком? Как у неё могла рука подняться на своего любимого и желанного? И где он теперь скрывается, душа заблудшая? Жив ли? Обогрет? Накормлен? И тут же корила себя за такие мысли, вспоминая его жестокие слова, хищную выжидающую улыбку, разорванную в клочья одежду на бездыханной Наталье. Когда же и как добродушный двадцатилетний Яша стал злодеем, способным на жестокость и подлость? И как быть с непокорным сердцем, которое продолжает его любить вопреки всему?!