- Настоящий солдат! Скоро в седло сажать будем.
И посадили. Только на осёдланную смирную кобылу. Коленька вцепился побелевшими от напряжения пальчиками в жиденькую гриву, от восторга забыл даже глядеть на дорогу, хоть это было и необязательно: кобылу вёл в поводу Григорий.
Несколько дней его катали таким образом, и мальчик почувствовал себя настоящим опытным наездником и решил, что пора делать самостоятельные шаги. Он выбрал момент, когда молодой конюх вышел за свежей соломой, чтобы вытереть насухо жеребца по кличке Лихой, на котором только что вернулся с прогулки отец. Конь этот в полной мере оправдывал своё прозвище и отличался бойким и непокорным характером. Только Ивана Николаевича и Григория он признавал, уважая их твёрдую руку. Надо ли говорить, что, почувствовав на себе лёгонькое тельце мальчика, который и в седло-то забрался, став ногами на ясли, Лихой показал себя во всей красе?! Ворота были закрыты, и конь метался по двору, скидывая с себя человека, посмевшего покуситься на его свободу. Конюхи не могли к нему подступиться, только Григорий сразу кинулся под копыта и жёстким, уверенным движением схватил под уздцы и остановил возбуждённого скачкой коня. Когда пальцы мальчика оторвали от гривы Лихого и отнесли горе-наездника в спальню, Григорий подошёл к барину и доверительно заметил:
- Малец-то почти пять минут на Лихом продержался! А ведь он двоих конюхов покалечил...
- Случайность? - предположил Иван Николаевич.
- Нет, барин, характер, - возразил Григорий. - Знатным наездником будет наш Николай Иваныч.
На следующее утро Григорий сам приказал оседлать Лихого. Коленька наблюдал с крыльца, как коня вывели на середину двора, и сердце его сжималось от воспоминаний о вчерашнем своём глупом поступке. Но Григорий молча смотрел на мальчика, и где-то в его густой бороде Коленька заметил едва уловимую усмешку. Этого было достаточно, чтобы страх мгновенно уступил место упрямству, малыш уверенным шагом сошёл с крыльца и, приблизившись к коню, потребовал: «Стремя!» Григорий подставил под его сапожок сцепленные в замок ладони и ловко забросил мальчика в седло. Конь захрапел и затоптался на месте. Если бы здесь не было Григория, он уже показал бы, на что способен. Но мальчик забрал поводья и звонко крикнул: «Стой, волчья сыть!» - точно, как это делал всегда Григорий, и неожиданно и для себя, и для окружающих животное подчинилось. Через пару мгновений, почувствовав себя немного уверенней, Коленька тронул поводья, и конь шагом пошёл по двору, бережно неся на себе маленького всадника.
Николай с благодарностью вспоминал эту историю каждый раз, когда кто-либо восхищался его ловкостью и умением держаться в седле. Он, действительно, был лучшим наездником в своём окружении, а слава о его таланте укрощать самых строптивых лошадей разнеслась далеко за пределы полка.
Григорий вернулся со стаканом молока. Рядом, на подносе, лежала сдобная булочка.
- Вот, Николай Иваныч, поешьте. Наталья добрые булки печёт. Горячая ещё.
- Вроде, Аграфена была, - напомнил Николай, вспомнив старую кухарку.
- Два года уж как преставилась, - вздохнул Григорий. - Новая теперь.
- Царствие ей небесное, - перекрестился вслед за дядькой Николай и с аппетитом принялся за еду. Через минуту поднос опустел. Капитан хотел было попросить ещё, но в дверь тихонько постучали. Григорий вышел, пошептался с кем-то и вернулся с другим подносом, на котором подрагивали янтарём наваристые щи и веером были разложены на тарелке румяные куриные ножки, посыпанные зеленью.
- Ваша Наталья — просто чудо, - оживился Николай, берясь за ложку.
Григорий удовлетворённо хмыкнул, глядя, как его воспитанник лихо уплетает щи, откусывая огромные куски хлеба. «Проголодался, знать», - думал он и ждал момента, чтобы принести барину чай.
Наевшись, Николай почувствовал, что его снова одолевает дрёма. Он уютно устроился под одеялом и быстро заснул, но теперь уже крепким, здоровым сном.
Глава 2
2
Удивительно, что делает с человеком родительский дом! Став взрослыми, мы возвращаемся под родную крышу, чаще всего, по случаю: радостному или печальному. Но, каким бы скорбным ни был повод, молодость и жажда жизни берут своё. И вот ты уже снова ребёнок, бродишь по комнатам, а вслед за тобой, перешёптываясь и прячась за креслами, бродят воспоминания. И ты не гонишь их, а, наоборот, позволяешь подойти к тебе как можно ближе, заполнить всё пространство вокруг тебя, перенести тебя во двор и на конюшню, в ближний лесок и на реку. И путешествуешь так по своему детству до тех пор, пока кто-то, войдя, не спугнёт их неосторожным словом или громкими шагами. Они разлетаются, оставив в душе пространство, тянущую пустоту, которую ты жаждешь заполнить, снова оставшись наедине со своими воспоминаниями.