- Сколько хат до проулка? – спросил Николай у старосты, видя, что огонь перекинулся уже на пятую крышу.
Мужик прикинул в уме и ответил:
- Ещё девять, барин.
- Много… Люди все живы?
- Где уж тут разберёшь, батюшка?!
- Чья следующая хата?
- Бабка Хнычиха живёт.
- А где она? – огляделся Николай, думая увидеть старуху где-то поблизости. Не обнаружив, побежал к хате.
Хнычиха сидела на крылечке и что-то шептала, глядя перед собой.
- Уходить надо! – крикнул ей Николай, соревнуясь с шумом пожара.
Но старуха никак не отреагировала. «Глухая что ли?» - подумал Николай и тронул её за плечо. Снова ничего. Казалось, что она ничего не видит и не слышит вокруг себя, что ад, творящийся в селе, её не касается. «А может, она нарочно сгореть хочет?» - подумал Николай, вспомнив рассказы Григория о том, как убивалась старуха, когда прошлой осенью её единственный сын, придурковатый, но огромный и сильный, как медведь, пятидесятилетний мужик Демьян утонул, запутавшись в собственной рыболовной сети.
Он схватил бабку за руку, намереваясь силой увести из опасного места, но встретил такой взгляд из-под надвинутого на лоб платка, что невольно отпрянул, почувствовав мурашки на спине и шее.
- Уходить надо, - повторил он каким-то новым для себя просительным тоном. Но старуха отвела взгляд и застыла в прежней позе. Только сморщенные губы продолжали шевелиться, произнося не то молитвы, не то заклинания.
Николай прислушался и заметил, что колокол уже молчит. Да и некого уже звать: все жители села и усадьбы здесь. Со стороны церкви показалась небольшая процессия: отец Никодим возглавлял крестный ход, состоявший из десятка старух, двух стариков и дьякона. Николай бросился к ним.
- Отец Никодим, - подбежал он к священнику, - там бабка Авдотья из хаты уходить не хочет, а ветер такой, что до проулка точно всё выгорит.
Отец Никодим деловито кивнул и быстрым шагом заторопился к указанному месту, Николай – за ним. Косясь на огонь, бушевавший на подступах к соседней хате, батюшка подошёл к низкому крыльцу. Хнычиха будто и не заметила его. Тогда отец Никодим, осенив себя знамением, поднёс большой серебряный крест к глазам старухи. Несколько мгновений Хнычиха смотрела на него невидящим взглядом, затем спросила:
- Зачем, батюшка, пожаловал?
- Пожар, Авдотья, уходить надо из хаты, не то сгоришь, - терпеливо объяснил священник.
- Господь даст, не сгорю, - ответила старуха.
- Ветер сильный, матушка, - уговаривал отец Никодим.
- Господь даст, и ветер стихнет, - невозмутимо отвечала она снова. – Ты, батюшка, скажи мужикам, пускай с Прокловой хаты камыш поскидают да амбар его водой поболе поливают.
Услышав эти слова, Николай, стоявший возле крыльца, со словами «Вот бабка!» бросился исполнять её совет. Отдав распоряжение обильно поливать амбар, он схватил привешенную под застрехой хаты лестницу и, приставив её к стене, вскарабкался на крышу. Мужики, поняв его замысел, подали ему вилы, кто-то забрался тоже и стал вместе с барином скидывать вязанки камыша с уже занявшегося угла, стараясь бросать подальше в направлении пылавшей соседней хаты, с которой продолжали лететь в их сторону «галки» - чёрные хлопья тлеющего камыша. Но теперь уже они не могли причинить столько вреда, как раньше, ведь запалить мазанку они были не в состоянии, а самый горючий материал – сухой камыш – был с крыши убран.
На раскрытой хате остались два мужика, чтобы гасить попадающие сюда искры. Николай, спустившись вниз, продолжал руководить тушением пожара. Тут только он обратил внимание на то, что ветер стих. «Вот бабка!» - весело повторил он, теперь уже уверенный, что с огнём удалось совладать.
Рассвет встречали всем селом, разгребая завалы сгоревших хат, поливая водой тлеющие угли, подводя итоги разгула ночной стихии. Услышав доклад старосты о том, что погибших нет, Николай с облегчением выдохнул. Сгорело четыре хаты, пятая стояла обезглавленная, закопчённая, но целая. Хозяин её, Прокл, не мог поверить в такую удачу, потому как собственными глазами видел, как она загорелась. Оставшиеся без крова семьи нашли приют у родственников и соседей. Детей уложили спать, мужики хмуро разглядывали пепелища, бабы уже устали голосить и только надрывно всхлипывали и утирали продолжавшие невольно катиться слёзы.