Дверь открыла хозяйка.
- Добрый вечер, Анна Михайловна. Простите за поздний визит, но мне бы переговорить с Генрихом Францевичем.
- Здравствуйте, Николай Иванович, - заволновалась Анна Михайловна. – Что-то случилось?
Она бросила быстрый взгляд на гроссбухи, которые Николай держал в руках.
- Ничего, не волнуйтесь, - поспешил успокоить её Николай. – Просто хочу их вернуть.
Хозяин вышел навстречу гостю, отложив в сторону английский журнал по сельскому хозяйству.
- Уже всё просмотрели? – удивился он. – Так быстро?
- Генрих Францевич, Вы же сами учили меня математике, - улыбнулся Николай и процитировал, копируя немецкий акцент. – Восемь, помноженное на четыре, есть непременно тридцать два.
Герр Берг улыбнулся, вспоминая озорного мальчишку, к которому его пригласили преподавать математику, языки и географию восемнадцать лет назад. Это и определило дальнейшую судьбу нищего немецкого студента, отчисленного с четвёртого курса из-за невозможности оплачивать обучение. Кто-то из знакомых подсказал, что русские дворяне охотно нанимают иностранцев в учителя своим отпрыскам, и юный Генрих занял денег у дяди, чтобы поехать в Россию и заработать средства для продолжения обучения. Но планам этим не суждено было осуществиться. Виновницей этого стала Аннушка, крепостная девушка, компаньонка Мэри, кузины Николая. Обе девушки воспитывались вместе, вместе гостили каждое лето в поместье Полынских, обе одновременно влюбились в молодого, статного красавца-немца, который преподавал науки кузену Коленьке. Генрих был вежлив и галантен с обеими девушками. А на третье лето, накопив достаточно денег, попросил у хозяйского брата позволения выкупить Анну из крепостной неволи. Барин усмехнулся в свои рыжие гусарские усы и без лишних разговоров назначил цену, надо сказать, высокую (девка-то образованная, да и красивая тож). Генрих, не торгуясь, распрощался с мечтой об университете и преподнёс своей возлюбленной в подарок вольную грамоту. Кузина Мэри поначалу сочла себя оскорблённой «предательством самых близких и дорогих людей», то есть Анны и Генриха. Но, уехав в Петербург, была представлена ко двору и вскоре утешилась, увлечённая блеском столичной жизни. А в октябре, вернувшись в дядюшкино поместье, привезла подруге роскошное свадебное платье и даже сама подогнала его по фигуре Анны. Молодой чете отдали для проживания флигель, и через два года на свет появился маленький Адам – их единственный ребёнок. Когда Николай уезжал в столицу поступать в университет, его отец не захотел расставаться с толковым и порядочным немцем и предложил ему место управляющего.
Все эти годы в редкие приезды домой Николай мало общался со своим наставником, но сейчас вдруг вспомнил, как много значили для него долгие беседы в классной комнате или на прогулке со спокойным и проницательным Генрихом Францевичем, который выслушивал пылкие речи своего воспитанника, улыбался, слегка прищуривая умные голубые глаза, иногда качал головой, не соглашаясь с ним, а если Николая захлёстывали эмоции, то клал ему руку на плечо и спокойно, почти без акцента говорил: «Не горячитесь, юноша».
Адам, бывший в младенчестве белокурым увальнем, к тринадцати годам начал вытягиваться, и теперь выглядел гадким утёнком: слишком высокий и худой, с длинными руками, которые не находили себе места, с непослушными волосами. Но уже сейчас угадывалась и будущая отцовская стать, и проницательность умных глаз. Только глаза эти были карие, опушённые длинными чёрными ресницами, как у матери, брови тоже были тёмные, что в сочетании с белоснежной отцовской кожей и светлыми волосами давало поразительный эффект: раз увидев этого мальчишку, не сможешь ни забыть его, ни спутать с кем-то другим.
Просидев у Бергов два часа вместо десяти минут, как планировал, Николай вышел в темноту в состоянии лёгкой грусти. Он завидовал той атмосфере преданности и теплоты, которая царила в старом флигеле. Вспомнился год счастливой семейной жизни, мечты о детях, застенчивая улыбка Оленьки…