- Далеко это?
- Далеко. Два дня в седле.
- Смотри сюда, - граф показал на карте остро отточенным пером небольшую точку, - вот тут живём мы, а вот тут Воронеж.
Расстояние на карте было ничтожным, и Яков удивлённо покачал головой.
- Вот здесь, - перо двинулось вниз, - Кавказ, где я воевал.
- Далеко, - признал Яков.
- А вот это, - кончик пера стремительно побежал вправо и очертил огромный участок в половину карты, - тут знаешь что?
Яков сглотнул, догадываясь, но ещё не решаясь признаться в этом.
- Правильно, Яша, это Сибирь, - подтвердил его догадку Полынский, хмурясь от каких-то своих мыслей. – Как ты думаешь, сколько туда ехать? А идти пешком в колодках?
Яков продолжал молчать, низко опустив голову, и, как заворожённый, не мог оторвать глаз от карты.
- Чем же тебе у меня-то хуже, а, Яков? Или отец мой покойный тебя чем обидел?
Яков отрицательно покрутил головой.
- А может, господин Берг тут без меня лютует?
- Дай Бог всем такого управляющего, - возразил Яков.
Полынский вскочил вдруг со стула и, обойдя стол, подошёл к Якову вплотную, заглянув ему в лицо:
- Всё я понимаю, Яков. Хочется на волю, чтоб самому своей жизнью распоряжаться. Я другого понять не могу: почему ты Наташе-то такую судьбу предрешил? Она-то чем перед тобой провинилась? Она, конечно, бойкая, но ведь чистая, как ангел?!
- Вовек мне свой грех перед ней не замолить, - еле слышно проговорил конюх, сжимая в кулак край своей рубахи.
- Да она простила уже, сам знаешь. Просила за тебя, - махнул рукой барин. – И Маня простила. Только, как ты думаешь, верить тебе будет?
Яков молчал, признавая этим правоту графа. Он уже не думал о наказании – только о своей вине перед Натальей, Маней, барином, который всегда относился по-доброму к крепостным.
- По оброку хочешь пойти? – спросил вдруг граф безо всякого перехода. Яков растерялся: он был готов к тяжёлой работе, порке, каторге и рекрутчине, но не к этому.
- Что молчишь?
- Барин… век буду Бога… - Яков наклонился, стараясь поймать руку Полынского для благодарственного поцелуя, но Николай жестом остановил его:
- Прекрати. Знаю ведь, что это не в твоём характере.
- Благодарствую, барин. Век не забуду, - повторил Яков, ещё не до конца веря в произошедшее.
- Чем заниматься будешь? – спросил Полынский.
- Да я ж всю жизнь при лошадях…
- Дам тебе письмо к своему бывшему сослуживцу, он родственник хозяина завода, на котором ты был под Воронежем. Захочешь – к ним на службу поступишь, нет – так сам ищи дело по душе. Раз уж отпускаю, то неволить не буду. Оброк положу большой: такой знаток, как ты, нарасхват будет, только руку окажи. Скопишь денег – держать не стану, выкупайся.
Графу было приятно наблюдать, как загорелись благодарностью и надеждой потухшие глаза конюха, но он видел, что Якова тревожит ещё что-то, из-за чего его радость не может быть полной.
- За родителей не волнуйся: не оставлю.
Яков кивнул.
- Что-то ещё? Говори, пока я добрый – сам себе удивляюсь.
- Маня с каторги ждать обещалась, - признался, наконец, Яшка. – Ради Христа, барин, не отдавайте её ни за кого, а я её первую выкуплю – наизнанку вывернусь.
Полынский вздохнул, понимая, что значит разлука с любимой женщиной.
- Если она согласна, венчайтесь и забирай её с собой. Маня – славная девушка. А будешь обижать её – из-под земли достану и своими руками…
Конюх выходил из кабинета в полной уверенности, что так и будет. Что «ласкового барчука», как привыкли называть молодого Полынского крестьяне, больше нет.
Яков вспомнил, как на его вопрос о том, как только они терпят этого старого самодура, дворовые Захарьина, крестясь, отвечали: «Это ты ещё молодого не видал. Вот тот лютый, ещё похужей батюшки будет». А ведь младший Захарьин на несколько лет старше Полынского, а всё по заграницам отцовские денежки проматывает, когда его сосед в двадцать пять успел пройти и беду, и войну, и стать хозяином и Мужчиной.
⃰ ⃰ ⃰
Дни мелькали один за другим, наполненные хлопотами и заботами августовской страды. Погорельцы в Полыновке отстроились и обжились, благодаря щедрости барина и помощи односельчан. Июльские события вспоминались всё реже: насущное всегда важнее. Дворовые, слегка разочарованные мягкостью барина к Якову, быстро нашли этому подходящее объяснение, и теперь Натали иначе как «заступницей» не называли. Яков с Маней готовились к свадьбе, не уставая молиться за Натали и Николая.