Спать ещё не хотелось, и Николай направился к конюшне проведать своего жеребца. Перун тихо заржал, узнав хозяина. Рядом с лошадьми Николай всегда чувствовал себя умиротворённым, будто находился в кругу самых близких друзей. Погладив коня по морде, он стал не спеша двигаться от стойла к стойлу и ласкать застоявшихся отцовских лошадей, как вдруг услышал какую-то возню в пустом стойле. Он замер, прислушиваясь. Через несколько секунд из стойла послышался женский смех:
- Прекрати, Яшка, я щекотки боюсь.
- А ты не убегай, прижмись ко мне покрепче, - шептал распалённый конюх Яшка.
- Ага! Знаю я тебя: опять свои уговоры начнёшь, - притворно возмутилась девушка.
- Ягодка моя, я ж к тебе со всем сердцем… - уговаривал Яшка.
- А сердце-то у тебя в штанах! Убери руки, Яков! Не балуй!
- Эх, Маня! – вздохнул разочарованный конюх. – Я, вишь, со всей серьёзностью; я, вишь, жениться на тебе хочу.
- Так и женись сначала, а потом и руки распускай, - засмеялась Маня, в которой Николай по голосу узнал белошвейку.
- Так ить надо у барина сначала спросить, - напомнил Яков.
- И спроси. А то уедет опять в полк.
- А ну как не позволит?
- А ну как позволит?! – не сдавалась Маня. – А не позволит ежели, то уж тем более негоже тебе свои уговоры плести. Я хочу по чести замуж выйти.
- Как же тогда наша любовь-то, Маня? – напирал Яков.
- Вот обвенчаемся, и будет тебе любовь, - Маня вздохнула. – Ох, как я буду любить тебя, Яша! Только ты сходи уж завтра к барину, испроси у него разрешение.
- Схожу, моя ягодка. Завтра с утра и схожу.
- Вечером всё расскажешь, - обрадовалась Маня и, чмокнув Якова в щёку, выскочила из стойла, отряхивая на ходу подол цветастой юбки.
Полынский постоял ещё немного, улыбаясь чему-то. Потом усмехнулся, представляя себя, графа, в роли Купидона для крепостных, и пошёл спать.
Ну вот и познакомились с героями. А завтра начнётся самое интересное!
Глава 3
3
Назавтра Полынский всё-таки застал Катерину в её трактире. Раз в неделю ей привозили заказ из города: чай, кофе, специи, вино, табак, мыло и другие товары, которые не производились в деревне. Так уж повелось, что Катерина заказывала всё не только для нужд своего трактира, но и на долю соседних помещиков, которым не с руки было отправлять кого-то в город за такой мелкой надобностью. Поэтому по пятницам в трактире бывало столпотворение: все приезжали забрать свой товар.
Николай тепло поздоровался с Катериной, обречённо выслушал её причитания, понимая, что без этого обязательного обряда не обойдётся ни одна деревенская тётка, и теперь пил чай за дальним столом, ожидая, когда хозяйка покончит со своими делами и присоединится к нему.
Ожидание затянулось более чем на час, самовар опустел, и Николай принялся перелистывать лежавшую на соседнем столе газету четырёхдневной давности, когда дверь трактира снова открылась и в залу вошла странно одетая женщина. На ней был новенький тулупчик из дублёной овчины, такие же рукавицы, новый цветастый крестьянский платок и валенки, но из-под тулупа виднелся подол поношенного платья французского покроя. «Барынин подарок», - решил для себя Полынский, лениво наблюдая, как женщина сняла огромные для неё рукавицы и огляделась, отыскивая глазами хозяйку трактира. Взгляд её пробежал по дальним столам и встретился с глазами офицера, сидящего за одним из них. Мужчина выглядел разомлевшим от горячего чая и сытного угощения, в позе его было что-то от объевшегося кота, а небольшие тёмно-русые усики это сходство только усиливали. Роста он был среднего, богатырским телосложением тоже не отличался, его можно было скорее назвать жилистым, нежели мощным. С каждым мгновением взгляд его, остановившийся на лице вошедшей женщины, менял выражение: из небрежно-скучающего превращался в удивлённо-заинтересованный.
Николаю сначала показалось, что это девочка лет четырнадцати, так спокойно, радостно и невинно было её лицо. Потом не думавший встретить в деревенском трактире такую утончённую красоту Николай изумлённо вскинул брови и увидел, что девушка залилась краской и, опустив глаза, торопливо зашагала в сторону кухни.
Примерно через четверть часа Катерина, снявшая передник и оправившая на себе платье, внесла новый самовар и поставила его перед Полынским.