- Ну вот, Николай Иванович, теперь никто не помешает нам и побеседовать всласть.
- А девушка… - хотел спросить Николай, но Катерина махнула рукой:
- Она через кухню ушла: оттуда грузить удобней.
Николай хотел было спросить, кто это такая, но, заметив лукавый блеск в глазах трактирщицы, промолчал.
С тёткой Катериной у Николая были свои, особые, отношения. Сколько он себя помнил, она была единственной из людей низшего сословия, кто обращался к нему на «ты». В детстве он знал её цветущей красавицей, едва перешагнувшей тридцатилетний рубеж. Обычно крестьянки к этому возрасту выглядели почти старухами, изнурёнными тяжёлой работой и частыми родами, но на Катерине и сейчас, спустя два десятка лет, мог задержаться взыскательный мужской взгляд. Григорий со своим воспитанником, совершая конные прогулки, заезжал на станцию за почтой, а потом они обязательно завтракали в её трактире. Хозяйка всегда расцветала в улыбке, едва завидев румяного Коленьку на пороге своего заведения, и глаз от него не могла оторвать всё то время, пока он находился здесь. Иногда, провожая своего любимца, она отворачивалась и украдкой промокала слезу; тогда мальчик соскакивал со своего коня и обнимал обеими руками её пышную фигуру, прижимаясь щекой к её мягкому животу. От Катерины всегда пахло сдобой и корицей, и от этого запаха ему хотелось плакать. Но будущему офицеру плакать не полагалось, поэтому он успокаивал и её, и себя:
- Не плачь, Катерина, я ведь ещё приеду. Хочешь, я для тебя песню выучу, французскую или немецкую?
- Ты лучше русскую выучи, Николушка, - улыбалась Катерина, наталкивая в карман его курточки конфет, специально выписанных из города, и потом долго смотрела вслед Григорию и мальчику, пока они не скрывались за ближайшей рощей.
Студентом, изредка приезжая в поместье, Полынский обязательно навещал Катерину и, хоть и стеснялся уже обниматься, не мог долго удержать важного столичного вида и уже через несколько минут взахлёб рассказывал о петербургской жизни. И потом, бросив университет после смерти жены и сына и решив поступить на военную службу, приезжал попрощаться со своей названой тёткой.
Родители Николая никогда не навещали Катерину, да и она их тоже: общение с людьми не своего круга в доме не приветствовалось. Но мальчику никто не запрещал ездить к ней. Однажды Коленька услышал обрывок разговора родителей, в котором матушка грустно сказала отцу:
- Да, я иногда ужасно ревную, но я не могу отнять у неё и эту радость… рука не поднимается…
И вот сейчас Полынский, почувствовав знакомый коричный запах, вдруг подумал, что напрасно он утверждал, будто его никто не ждёт в родной деревне, что здесь ещё остались люди, которым он дорог, и которые дороги ему: Григорий, Берги, Катерина… и почему-то вспомнилась незнакомая девушка в цветастом платке.
За самоваром Николай с Катериной по старинке разговорились, и он решился наконец задать вопрос, который много лет не давал ему покоя:
- Катерина, - вдруг резко перешёл он от армейских баек к серьёзному тону, - скажи мне честно, как на духу: я тебе кто?
Улыбка её тут же погасла, и женщина, опустив чашку на блюдце, стала теребить бахрому своей шали.
- Не надо тебе это, Николушка, - тихо произнесла она после долгой паузы, - ни к чему это…
- Мне важно, понимаешь, - настаивал Николай. – Я ведь за все эти годы сплетен всяких наслушался. Говорили даже, что ты моя…
- Нет! – перебила Катерина, схватив его за рукав, -не слушай никого, родимый. Матушка твоя – Нина Ивановна, она тебя родила. А я… виновата я перед ней за тебя. И за слухи эти тоже виновата.
- Расскажи, Катерина, - попросил Николай. – Матушки с батюшкой больше нет, ты одна у меня осталась. Кто-то же должен мне правду сказать.
- Нелегко её, правду-то, знать, Николушка, - предупредила женщина.
- Я всю семью потерял, войну видел, сам людей убивал. Ты думаешь, я твоей исповеди не вынесу?
- Я за себя боюсь, Николушка, - поёжилась Катерина. – Это я не вынесу, если ты от меня отвернёшься. Я ведь все эти годы тобой только и жила…
Николай молчал, тогда она, собравшись с духом, заговорила: