- Родители мои у твоего деда крепостными были, отец кучером, а мать – горничной у бабушки твоей. Я тут же рядом с матерью вертелась. У бабушки твоей было два сына, так ими дядьки и гувернёры занимались, а ей больно дочку хотелось, вот она со мной от делать нечего и возилась. Наряжала меня, читать-писать учила. Муж её, бывало, упрекнёт, мол, на что ей в девичьей грамота, но не запрещал. Он своих сыновей получил и больше ни о чём не беспокоился. Потом барчуков в столицу увезли учиться, а я тут в усадьбе жила. Лет шесть они сюда ни разу не приезжали, всё в подмосковных поместьях лето жили. А тут вдруг явились всем семейством. Младший, дядюшка твой Владимир Николаевич, с женою на сносях, а батюшка твой, Иван Николаевич, раненый, после дуэли: рука правая плетью висела, почти три месяца он не мог ею ничего делать. Вот меня и приставили к нему помогать…
Катерина замолчала, а Николай усмехнулся в усы:
- Нетрудно догадаться, куда зашла эта помощь.
- Да, со стороны – это пошленькая история, каких много. Подумаешь, барин девку соблазнил. Только для нас-то всё по-иному виделось. Ведь не месяц, не два это продолжалось, а почти четыре года. За это время Иван сколько раз отца просил разрешить ему на мне жениться, а тот ни в какую. Нравится, говорит, девка – гуляй пока, а женишься на барышне. Ты, говорит, граф будущий, ты с таким прошением к государю и соваться не моги. А тут и невесту ему подыскали из хорошей семьи да с приданым. Вот тут-то я и обезумела от горя, решила, что если уж отнимут у меня моего Ванюшу, то хоть что-то я себе от него оставлю. Я ведь все эти годы отвар пила, чтоб не понести, мать меня заставляла. И вот стала я его потихоньку в лохань сливать, и в первый же месяц затяжелела. Мать – в слёзы: отец-то ничего про нас с барином не знал. Иван обрадовался, что я ему ребёночка рожу, и опять к отцу пристал. Тут уж батюшка и разгневался вконец! Велел моему отцу поскорей меня замуж выдать за какого-нибудь мужика, чтоб грех прикрыть, и приданое пообещал, чтоб было на что дитё растить. Только опять не по его вышло. Батя мой, хоть и мужик крепостной, а по характеру больно крут был. Заволок меня за косу в конюшню и давай вожжами учить… Нашли меня наутро чуть живую, в крови плавала. Дед твой даже доктора не велел звать: ей же, говорит, лучше, если помрёт. Уж через год только я узнала, что Иван тогда мою жизнь и вольную своей женитьбой у отца выторговал. В городе меня доктора лечили больше года. Иван перед свадьбой приезжал попрощаться, плакал, что жизнь мою сгубил. Я у него спросила про невесту, а он говорит: «Безропотная она. Видать, её тоже никто не спрашивал, за кого она хочет пойти. Поначалу думал, что буду ненавидеть всю жизнь её, постылую, а теперь вижу, что нет во мне к ней ненависти, только жалость». Я ему говорю: «Ты смотри, Ваня, не обижай её. Она тоже несчастная, как и мы с тобой». Он мне слово дал. Так вот и распрощались навсегда. Дед твой, как и обещал, справил мне вольную и приданое определил хорошее, только замуж я так и не вышла. Неродица я стала после батиной науки, да и за всю жизнь не приглянулся больше никто. На приданое своё купила вот этот трактир у станции и стала сама себе хозяйка. Только чахла всё, думала, совсем в могилу свалюсь, пока не увидала мальчонку у Григория в седле… Вот тут-то моя жизнь и началась по новой…
Глава 4
4
Николай возвращался от Катерины уже по сумеркам, всю дорогу размышляя о превратностях человеческой жизни. Вспоминал родителей. Матушку, всегда тихую, ласковую, заботливую. Отца, задумчивого, стоящего на террасе с трубкой в зубах и смотрящего куда-то вдаль. Отец всегда обращался к матери «друг мой», и она к нему так же. Наверное, они и были друзьями, объединёнными общей клеткой, каковой стала для них обоих непреклонная воля родителей. Николай помнил, что они всегда были неизменно внимательны друг к другу, и ему было спокойно и уютно нежиться в их любви. Но сейчас он понимал, что их отношения, действительно, более походили на тёплую дружбу, а не на любовь. Он в очередной раз порадовался, что у них хватило ума и сердца не искать друг в друге причину своего несчастья, а, наоборот, прожить жизнь во взаимопонимании и уважении.
Он жалел Катерину и восхищался ею, крестьянкой, которая умела любить с такой силой и преданностью, с самозабвением, позволившим ей столько лет лелеять ребёнка своей соперницы, да и в ней самой разглядеть не разлучницу, а такую же жертву законов общества, ломающих столько невинных душ.
Полынского вдруг осенило: а ведь и их с Оленькой брак был устроен родителями. Неужели его жена тоже просто смирилась с навязанным женихом? О себе он не думал: он с детства знал, что когда-нибудь эта девочка станет его женой, в их доме её всегда называли «будущая графиня», даже после их с Николаем свадьбы. Но потом он отогнал от себя эту мысль. Их никто не вынуждал жениться, напротив, родители – и его, и её – были удивлены, когда молодые люди захотели обвенчаться в таком юном возрасте: ему едва исполнилось восемнадцать, а ей шестнадцать лет. Но вопрос об их браке был решён давно, поэтому никто и не противился.