***
Мне гораздо меньше лет, я чувствую себя юным, практически мальчишкой, каким я был после 74-х Игр. Я оказался в очень опасном, в моем положении, месте — разрушенной дедовской пекарне. Вернее, ещё не оказался, я подкрался к черному ходу, только мы, Мелларки, им пользовались. Я открываю дверь и чувствую запах, запах Нашей пекарни, запах опары, такую умел делать только отец, у меня немного измененный рецепт, я его сам создал путем проб и ошибок, но это совершенное иное.
Я тихо как мышь, как будто опасаясь, что меня могут поймать, крадусь по направлению к собственной комнате, там меня точно не найдут, но самый опасный участок пути, поблизости от кухни, миновать его невозможно, я делаю робко семнадцать шагов и прохожу на цыпочках мимо двери в кухню, уже собираюсь двигаться дальше, но тут я слышу голоса. Их два и поняв, чьи это голоса, у меня сердце в груди покрывается инеем: эти голоса принадлежат двум женщинам, вся моя жизнь так или иначе связана с ними двумя, вся жизнь. Эти голоса негромко переговариваются между собой, это голос моей матери и голос Китнисс. И я, точно не уверен, что это не правда. Я чувствую, как пот покрывает мое лицо и я чувствую несильную, но очень неприятную боль в моей больной ноге, она нарастает.
И я слышу:
— Китнисс, подай мне, пожалуйста, начинку, — этот низкий тембр я никогда не смогу забыть, это голос моей матери, Виктории Мелларк.
— Да, — голос Китнисс немного хрипловат, он иногда немного садится у нее, когда она слишком много времени проводит на охоте зимой, но он бывает такой только один день, на следующее утро, она уже ничуть не хрипит и никогда не кашляет: у нее «железное горло», даже сильнейший мороз не может причинит ей большой вред, а ангиной Китнисс вообще никогда не болела, за тридцать с небольшим лет.
— Поглядим, как получится пирог с начинкой из зайчатины…- говорит мама.
Я теряюсь: даже не знаю, моя мать совершенно не любила пироги с начинкой, если только эта начинка не вишня, которую изредка привозили из одиннадцатого, но ее цена была, как себя помню, такой, что Мелларки могли позволить ее купить только один раз в год, не чаще, на день рождения мамы, а все другие пироги моя мать терпеть не могла, могла испечь, но никогда не съедала ни кусочка.
И ещё помню, мне было девять, отец купил фунт вишни для матери как-то летом (моя мать родилась в декабре), матери было безумно приятно, но она не захотела дать шанс отцу тратить дополнительно лично для нее наши сбережения и, поблагодарив папу, тут же категорически запретила делать это впредь. Папа был несказанно расстроен, по-страшному, прямо-таки, честное слово, Но пироги с зайчатиной мама не пекла никогда.
— Китнисс, а почему ты не выбрала Рея? (Р. — мой старший брат) — спрашивает моя мать.
— Мама (Я сейчас грохнусь в обморок: Китнисс назвала мою мать «Мамой»!!! Я разучился дышать, это невероятно больно, боль в моей ноге такая сильная, что я вынужден схватиться рукой о стену, иначе я упаду) — а Китнисс продолжает, — Рей мне совершенно не нравится, в нем слишком много от Вашего супруга, Рей слабый, — голос Китнисс какой-то жестокий, металлический и необычайно сильный. Настоящая Китнисс не может говорить таким тоном. Это неправда.
— А мой младший сын? — Моя мать испытывает Китнисс. Я знаю это, как никто другой.
— Пит сильнее, чем, кажется. Был бы слабаком, я бы, не задумываясь, убила бы его на Арене, — говорит Китнисс, но чувствую её сомнения, всё-таки я отлично ее изучил за тридцать-то лет!
— Это всё что из-за того, что мой дурачок был готов пожертвовать ради тебя жизнью? — холодно спрашивает моя мать.
— Нет, — отвечает Китнисс, — потому, что я сама выбрала его.
— А ошибиться не боишься, потом будет поздно, — голос мамы холодный, но я почувствовал толику тепла. У моей матери это случалось очень редко, но случалось и я это знаю.
— У Пита есть воля и ум, это именно то, что мне необходимо, — твердо отвечает моей маме Китнисс.
Я совершенно теряюсь, я не замечаю ни малейшего оттенка фальши, но это «Мама» было подобно удару ножа в мое сердце, отсюда уверенность — это «перевертыш», но всё прочее крайне правдоподобно. Это крайне плохо: я пока не состоянии отличить правды от лжи, которую бездушный доктор Прометеус поместил в мою голову и от которой я должен избавиться и это вопрос жизни и смерти.
— Ты била когда-нибудь моего сына? — спрашивает мама.
— Было дело, неохотно отвечает Китнисс, — в тренировочном центре, после того, как он признался в любви ко мне всем этим придуркам, а на меня как-будто ледяной ливень обрушился.
— И что ты чувствовала, когда била моего сына? — спрашивает Виктория Мелларк.
— Наслаждение — отвечает Китнисс, ее голос изменился, он какой-то притягательный, чарующий, но совершенно ненастоящий.
Что за бред? «Перевертыш» чертов, детище бездушного Прометеуса Лайонса, как мне рассказывал Плутарх Хевенсби, когда разъяренные повстанцы пошли на штурм Капитолия и режиму Сноу пришёл конец, жуткий, жестокий, кровавый предел, Прометеус не выражал никаких чувств, работал над усовершенствованием своего «адского детища» до последнего и когда он вышел случайно в коридор, он увидел, что из «лаборатории специального назначения» сбежали миротворцы охраны и его, Прометеуса, прихлебатели-подручные, изверги —«доктора», ни единой души не осталось, услышал рокочущий снаружи грохот, безошибочно определил, что наступление мятежников проходит очень успешно и без каких-либо треволнений вошёл в свой кабинет и вынул из сейфа цианистый калий, которым обычно травил «подопытных узников» по распоряжению президента. Когда мальчишка-повстанец из дистрикта 9, 15 лет от роду, первый ворвался в здание и нашел труп Лайонса его потрясло выражение лица покойного, которое не выражало абсолютно ничего и вообще не было похоже на человеческое лицо.
«Моя мать» учит «Китнисс» как надо правильно бить, чтобы не оставалось следов, потом они вместе пью кофе (моя мать ненавидела кофе) и едят этот пирог и я понимаю, что мне больше здесь делать нечего. Я улыбаюсь и не испытывая больше боли в ноге смело иду в свою комнату: это все ложь — я уверен на все сто, Китнисс никогда не испытывала наслаждения, причиняя боль живому существу, а вот ее слова, что она выбрала меня в том числе и за мой ум и мою волю, правда, но, это скорее мои собственные мысли, а не мысли Китнисс.
Я понял, что последний «перевертыш» основан на моей собственной неуверенности, глубокой обиды на маму и воспоминаниях, что я чувствовал, когда она лупила меня, но всё остальное — детище подручных доктора Прометеуса.
Но когда я уже готов войти в свою старую комнату и… я просыпаюсь и мне становиться больно: я вижу полные ужаса и сострадания серо-стальные глаза.
— Пит, ты как? — голос Китнисс дрожит и по щеке медленно течет одинокая слеза. Нет, надо срочно исправлять ситуацию.
— Всё в порядке, любимая, у меня всё получилось: я понял, где правда и где ложь в том, что я видел.
— Рассказывай, не тяни, — Китнисс обязана всё знать, ее здоровье напрямую зависит от того, что чувствую и что переживаю я.