Человек, о котором мне практически ничего не известно. Тот, о ком я пыталась хоть что-то узнать... Расспросить его начальника. Безуспешно. Даже он уклончиво и с опаской обошёл эту тему. Заводить её повторно отчего-то было неловко. А ведь он прожил здесь несколько месяцев, но о нём никто ничего не знает. Он не заводит лишние знакомства. Не поддерживает чужие разговоры. И, кажется, не нуждается в том, чтобы поделиться с кем-то чем-то своим... Реальный призрак. Или тот, кто ощутимо контролирует каждый свой шаг. А оступился он лишь со мной. И речь тут уже далеко не об обуви.
Классической. Изысканной. Баснословно дорогой. Как и сам владелец. Именно этот шлейф тянется за ним повсеместно. Незримо. Во что бы он ни был одет.
— Прошу, — провожает нас Эмма с лёгкой небрежностью.
Приоткрывает массивную дверь. Щелкает выключателем, озаряя светом бесконечно длинные катакомбы, заставленные деревянными стеллажами. Здесь хранится вся история нашей редакции. Каждый выпуск, подборка. Здесь материалы, с которыми работали для статей. Всё сложено и подшито в отдельные папки. Здесь же есть и своя картотека, которую сейчас пытаются оцифровать. Столько десятков лет не разгребёшь в один день. Тем более, с учётом того, что ежедневно выходят новые выпуски. Правда, их сразу дублируют в электронный архив, но и этот печатный пополняется новыми материалами. Никто не знает как долговечен технологический прогресс. А бумага... Правильно сохранённая бумага, порой куда более благонадёжна.
— Сейчас на цифру идут семидесятые. Отметки в журнале соответствуют последнему газетному номеру. Помимо самого выпуска отсканированы должны быть все соответствующие ему документы, — монотонно зачитывает Эмма наш список обязанностей. — В архиве поддерживается определенные параметры воздуха. Пожалуйста, воздержитесь от курения, и всего прочего, что повышает общую влажность и температуру.
— Значит трахаться здесь нельзя, — задумчиво изрекает ей в такт мужской голос, спустя некую паузу. Констатирует факт. Философствует. Сродни тому, чем занималась я на подходе сюда.
Огромным усилием воли останавливаю руку в желании стукнуть нахала. Неловко откашливаюсь, обращая на себя внимание Эммы. Натыкаюсь на его смеющийся взгляд.
А мой в миг теряет напор. Становится озадаченным, отчасти испуганным. Вижу, что он подмечает мои часто хлопающие ресницы. Невольное желание оправдаться перед коллегой за чужие слова.
— Успокойтесь, Фрау Хофманн, — провоцирует ехидным подмигиванием. — Я пошутил. Можно. Если растягивать удовольствие и никуда не спешить. Тогда в окружающею среду не высвобождается большой выброс ощутимой энергии.
Недоуменно хватаю воздух, поражаясь чужой вседозволенности и наглости. А сказать ничего не могу. В горле точно пустыня. Дышу часто. Дергано. Аргументы в свою защиту вообще не идут на ум. Да и затыкают уже с другой стороны. Женский голос. Не менее лестно:
— Давайте вы оставите свои шашни на свободное от обязательств время, а я закончу с инструкцией! Протокол обязывает пребывать в границах архива не более троих человек одновременно, — обращается уже ко мне с откровенной усмешкой. Злой. Совершенно непривлекательной. Переношенной ненавистью.
Этот мужчина уникум, не иначе! Он словно срывает один за другим слои с привычного мне окружения! Вспарывает. На живую. Заставляя коллег показать свою сущность. Позволяет рассмотреть привычный женский коллектив с разных сторон: вначале сплошь милых, скромных и тихих; после истинных обольстительниц; а далее... Далее и вовсе приходит ощущение, что все эти годы я работала рука об руку с десятками гарпий.
— Хелен, после того как ты станешь отпускать нашего гостя, у тебя будет возможность оставаться здесь не более чем на два часа, — надменно продолжает коллега, осматривая меня сверху до низу, словно только что сняла с... Вернее застукала за чем-то не особо приличным. — После начинает работу другая смена и её состав уже полон. По-хорошему Миа права, — язвит с откровенной усмешкой. — Вебер оставил тебя только из-за условий судьи о неминуемой отработке обязательных общественных часов. Если бы трактовка в постановлении судьи была иной, он бы выпер тебя задним числом. Ты пятно на репутации редакции, Хелен. Он, как один из руководителей, постарается оттереть его как можно скорее. И если ты накосячишь, а ты наверняка накосячишь! — заходится усмешкой в широком оскале, подтверждая догадку повышением голоса. — Поверь, Вебер первым подпишет рапорт, и самолично передаст донос на рассмотрение судье. А после ещё и выпустит серию статей с громогласным разоблачением никудышной журналистки, подрабатывающей проституткой. Рейтинг газеты взлетит вверх. Репутация редакции будет восстановлена. А ты — уничтожена и забыта, как дурной сон. Аллилуйя.
— Спасибо, — отправляю мужчине, что наблюдает за её монологом со скучающим видом.